Чтение онлайн

Не доверил Корней такой радости чужому зеркалу, до своего в клетуху кинулся, но и в стареньком, надежном стекле не увидел себя привычного.

У него даже голова закружилась, тошнотная слабость напала. Да такая, что пришлось на топчан свалиться.

Свалился Корней на топчан и мертвецки уснул.

Так заснул, что не слыхал, когда дом поднялся.

Разбудил его Тихон - заявился в клетуху жратвы требовать. Но взамен голодного ора, только глаза вылупил да и навякал непродуманное:

– Во! Чем это ты морду свою навел? Я еще третьего дня заметил - навроде посветлела, да не придал внимания. У какой бабки лечишься? Говори. Я тоже хочу толщину свести.

Чем было Корнею объяснить перед Глохтуном такую в себе перемену? Не зеркалом же чудесным. Он и сказал первое, что на ум подвернулось: имеется-де лекарка такая; только не знаю, мол, возьмется ли она жир твой сгонять. Спросить бы ее надо.

– Так ты спроси поживее.

– Не ведено мне до нее ходить. Сама придет, когда надо.

– А как она тебя лечит?

– Да как...- вынужден был Корней сочинять дальше.- Берет старая, на сажу наговаривает и велит мазаться. Маленько посижу да и смываю.

– То-то я и гляжу - полный таз под рукомойником чернотою намыт. Сажа-то, поди-ка, осталась. Дай попробовать.

– Она всякий раз новую доставляет, - пришлось выкручиваться Корнею.

– И чо? Шибко красивым намеревается она тебя сделать?

– Как получится.

– А как ты ее нашел?

– Сама нашлась, - не придумал Корней.- А когда снова придет, того доложить не пожелала.

– Может, осталось все-таки маленько. Дай. Терпенья нет - хочу красивым стать.

– И я хочу,- вдруг впялился в клетуху Мокшей-балалаешник, который, знать, подслушивал за дверью разговор братьев. И не один подслушивал, поскольку по-над его плечом выставилась борода Прохора-Богомаза. И он сделал заявку, что и я, мол, не откажусь. Нестор же Фарисей поднырнул под балалаешникову мышку и задребезжал:

– А росту, знаете ли, ваша бабуся не добавляет?

Корней растерялся: первый раз в жизни довелось ему соврать, и вот во что это выливается. Сразу оказался в полной осаде. Куда деваться? А куда тут денешься? Хочешь, не хочешь - либо дальше ври, либо сознавайся. Сознаться, кто поверит. Стал дальше выдумывать:

– Ежели старая соизволит еще придти, я передам ей наш разговор.

– Зачем передавать? Ты лучше сведи нас с нею.

Что оставалось Корнею делать.

– Ладно,- сказал, но тут же оговорился: - Ежели, конешно, она того захочет.

Еще день-другой повыпендривалась перед Корнеем гостевая братия, а там стала до него интерес терять. Нестору Фарисею, например, так и не удалось обнаружить в старшом Мармухе ни зверя, ни ползверя, ни блудливого кота. Что же до Мокшея-балалаешника, так этот Семизвон, после фазаньего наряда и глухаря, вспомнил и кочета. Добрался до какой-то солнечной цапли (где он ее поймал?), и на ней у переборщика, видно, заворот мозгов случился: взамен штанов стал юбку просить. Но главной причиной Мокшеева отступления послужило то, что припевки его ни с какой стороны Корнея не прошибали. На десятой, на двадцатой ли частушке сочинитель не выдержал, взъерошился:

– Ты чего меня не хвалишь,- зарычал он.- Я люблю, чтобы меня по сердцу гладили. Ласка внимательная мне для запалу потребна - понимать надо! Ведь я же воображенец!

– Похвалить бы можно,- схитрил Корней, чтобы того горше не разобидеть Мокшу истинной оценкой его способностей.
– Похвалить, не гору свалить. Только моей голове, в картинках твоего воображения, мало чего понятно.

Но тот все-таки разобиделся. Да еще как. Даже обругал хитреца.

– Дуболом ты,- говорит,- с хутора. Лапоть веревошный. Чего тут понимать? Тут и понимать-то нечего.

И ушел. Дверью хлобыстнул и ушел. И больше не захотелось ему, как он пояснил остальным, перед свиньею бисер рассыпать.

Корнею желалось, чтобы и Дикий Богомаз о нем заявил то же самое, но увы. Этот помазок лишь обрадовался тому, что у Корнея случилось для него больше свободного времени.

Он все чаще стал путать избяную дверь с котуховой, все чаще складываться у косяка втрое, нюхать свое зелье и пытать Корнея:

– Ну? Как? Что в человеке главное? Разум или душа? Господь, он пущай мертвых сортирует. А мы, живые, сами себе хозяева. Нам и разбираться, кто чего стоит. А для этого потребно мерило...

И вот что придумал Корней против этой пустомельни. Стал он, как только узрит, что Богомаз на дворе показался, из котуха выбегать, кидаться тому навстречу да молитвенно просить:

– Голубчик, Прохор Иваныч! Сготовишь мерило, оцени меня первым. Может, я в жизненном ряду и не числюсь вовсе...

Поначалу Богомаз высокородно кивал Корнею - соглашался. Но скоро стал тяготиться его назойливостью, морщиться, брови сводить. Потом не удержался, определил Мармухе место безо всякого мерила:

– Чего в тебе оценивать?! И безо всякой оценки видать, что ты дурак!

Определил и быстрехонько убрался в хату, потому как, взамен ожидаемой обиды, Корней привязался его благодарить.

Вот хорошо-то! Вот когда выпало, наконец, Корнею маленько передохнуть.

Одну ночь он полностью проспал. Утром проснулся бодрым, весело к работе приступил. Но за нею опять раздумался. Да и странно было бы не думать. Лицо-то его обелело настолько, ровно бы кто всякую ночь тайно снимал родимое пятно, отмачивал от крови, а поутру опять накладывал да расправлял, расправлял...

Корней мог бы поклясться, что сквозь сон чуялись ему ласковые руки. Однако наяву никто его больше не пугал.

Пугал его Тихон. Видя в Корнее столь счастливую перемену да еще подзюзюкиваемый шалопней, стал он неотступно донимать брата:

– Мажешься,- кивал он на его лицо.- А брехал, что сажи больше нету. Лучше отдай! Не то мы тебе морду-то прежней сделаем.

А еще мучил Корнея интерес к тому, кто же все-таки его тайный благодетель? И чем возьмется им в уплату за столь великую услугу?

И тут подумалось ему: "Пойти, что ли, зеркалу поклониться, пока мучители мои спят? Может, чего и прояснится?"

Отложил работу, поднялся, на цыпочках в избу направился. Дверь отворил, а его ажно в сени отдало прогорклой духотой.

Еще бы.

Четверо здоровенных мужиков, разморенных жарой, распластанных вольным сном, лежат, многодневный хмель из себя высапывают.

Подошел Корней до зеркала, взялся путем разглядывать. Завидная все-таки работа! Добротная! Тыльная покрышка словно впаяна в раму. Края высоки - не меньше дюйма! Для чего такая заслонка? Что под нею упрятано?