Чтение онлайн

Гоблины не сражались давно, очень давно, но традиции жили, обретая почти мистическое значение. Горцы рвались в бой, исполненные надежды на возвращение былого величия и былых обычаев. Сомнения и недовольство, которые обуревали во время вынужденного бездействия, вызванного дождями, забылись. Гоблины шли в бой весело и уверенно, как на долгожданный праздник. Их задача была предельно простой и понятной. Уррик несказанно завидовал тем, кто шагал в колоннах. С какой радостью и он маршировал бы плечом к плечу с соплеменниками под огнем вражеских мушкетов, очистив голову от неприятных и грешных мыслей. Но нет, его место при персоне регента, каковой, разряженный как на праздник, весь в черном бархате и алом шелке, сидел на крупном вороном жеребце в окружении своих сигурантов.

Графа Фредерика Койлы среди них не было, и Уррик про себя порадовался за арцийца. Тот нравился гоблину, и ему было невыносимо видеть, что творит с ним заклятие. Может быть, капитан пад Рокхе и не принял бы несчастье графа столь близко к сердцу, если бы не знакомство с Шандером. Только «Серебряный» оказался крепче духом, чем арцийский аристократ, и устоял, а того сломали. Не подскажи Уррик бедняге, что, когда Годой занят волшбой, ему не до «взнузданных», граф и не догадался бы уйти. Если судьба сведет их на поле боя, Уррик выполнит свой долг, но издевательств над пленными он не одобряет. Нет, он поступил совершенно правильно!

У гоблинов зрение хуже, чем у эльфов, но лучше, чем у людей. Годою подали позолоченный окуляр, позволяющий наблюдать картину боя, а Уррик и так видел, как тарскийские стрелки ловко расступились, пропуская колонны гоблинов, и те пошли вперед, но, попав под залповый огонь арцийских мушкетеров и легкой артиллерии первой линии, остановились и начали медленно отходить. Уррик ожидал, что арцийцы немедленно разовьют успех, но те продолжали стрелять, пока противник не отошел на сравнительно безопасное расстояние. После чего одновременно, видимо по команде, прекратили огонь.

Капитан взглянул на Годоя, который с непроницаемым видом сжимал затянутой в перчатку рукой окуляр. Уррик пад Рокхе понимал, что его соплеменники никогда не повернули бы, если б не было приказа. Молодой горец был никаким полководцем, предпочитая всяческим тактическим тонкостям схватку один на один, но замысел Годоя он понял — тарскиец хотел, чтобы нападали арцийцы. Арцийский же полководец, судя по всему, придерживался прямо противоположной точки зрения. Уррик вспомнил, что Фредерик Койла отзывался о маршале Ландее как о смелом и славном, но недалеком человеке. Граф ошибался — маршал был не так прост. Во всяком случае, в первую из расставленных ловушек он не попался.

Мушкетеры в красно-черном вновь заняли исходные позиции, мушкетная и артиллерийская дуэль возобновилась. Солнце припекало все сильнее, на небе не было ни облачка. Обе стороны выпускали в белый свет пулю за пулей, и больше не происходило ничего. Разве что Михай Годой слез с коня и устроился в специально принесенном кресле, созерцая с укрепленного за ночь холма творящееся на поле. Так продолжалось почти два часа; наконец регент лениво махнул рукой, приказывая повторить наступление, и снова колонны, печатая шаг, двинулись вперед под бравое гудение волынок. Снова стрелки отошли, чтобы не путаться под ногами. Снова арцийцы открыли огонь, но на этот раз гоблины перли вперед, хотя пули и ядра выхватывали из четких рядов то одного, то сразу нескольких. Когда расстояние между атакующими сократилось настолько, что командиры свистнули приказ «Бегом!», арцийские стрелки проделали то же самое, что и тарскийцы. Они расступились и отошли в стороны и вбок, а перед наступающими встала пехота.

— Монсигнор, идут! — лихо козырнул молодой гвардеец.

— Хорошо, — кивнул седеющей головой маршал Ландей.

И это действительно было хорошо, потому что, когда неприятель делает именно то, чего ты от него ожидаешь, это половина победы.

Франциск Ландей в парадной форме, которая в последнее время стала казаться маршалу слишком узкой, сидел на барабане в тени одинокой сосны, то ли кем-то посаженной, то ли случайно выросшей на небольшом холмике, расположенном как раз по центру арцийских позиций. Холмик этот словно бы самой природой был предназначен для командного пункта. Лагское поле вообще являло собой почти идеальное место для генерального сражения. Правда, маршала немного беспокоила возвышенность на противоположной стороне поля, но уж тут ничего не поделаешь. Даже если на том холме Годой поставил свои тяжелые пушки (а они у него были — граф Койла даже сказал сколько. Шестьдесят орудий, из которых в утренней перестрелке принимало участие не более десяти), они не принесут вреда, если к ним не приближаться. Да, а гоблины, или как их там, опять отходят, даже, можно сказать, бегут. И красно-черные мушкетеры тоже удирают…

— Монсигнор, — молодой воин в красно-синих цветах одного из южных графов уставился на маршала горящими глазами, — его сиятельство просит разрешения атаковать.

— Стоять! — рявкнул маршал. — Стоять на месте и ждать приказа! Того, кто сунется в драку раньше времени, расстреляю, будь он хоть принц. Понял?

Мальчишка, обиженно поджав губы, козырнул и помчался к своему графу, ругая про себя разжиревшего тугодума последними словами. Спровадить его было куда проще, чем отвязаться от Жерома. Вице-маршал, нацепивший на себя целый арсенал, был настроен весьма решительно и намеревался примерно наказать «этих дикарей», посмевших замахнуться на империю. Для Жерома было совершенно очевидно, что атакующие сломлены и деморализованы и теперь самое время их добить, пустив на них тяжелую конницу. Жером страстно размахивал руками перед носом у маршала и требовал поручить ему командовать атакой.

Франциск обещал, но сообщил при этом, что раньше третьего, а всего вернее, четвертого часа пополудни конница с места не тронется. Жером открыл рот и сразу же его закрыл, так как началась очередная атака. Враги пятью колоннами вновь двинулись вперед. Маршал уже понял, что Годой бросает в бой, отводит и снова бросает одни и те же части. В общем-то, это было правильно, если бы хоть раз дошло до нормальной схватки. Но нет! Гоблины раз за разом наседали на арцийцев, а потом, словно бы дрогнув, быстро отходили. В том, что они не боятся, Ландей был уверен. Он достаточно долго проговорил с Фредериком и представлял характер этих неукротимых бойцов. Отходили они потому, что им приказали. Это была не атака, а демонстрация атаки. Враг не лез напролом, как следовало ожидать, а словно бы исполнял ритуальный танец-шествие: шаг вперед, поклон, шаг назад…

Маршал пытался понять, что все это значит. Гоблинской пехоты у Годоя около сорока тысяч, и вся она сейчас, похоже, в деле. Гоблины — это живой таран, способный разрушить любую полевую оборону, остановить их может либо стремительная атака тяжелой кавалерии, которая при этом поляжет и сама, либо бьющие в упор пушки. Годой же использует эту силу как легких стрелков, беспокоящих первые линии обороняющихся. Зачем? Он идиот? Ни в коем случае, это Жером у нас идиот. И Базилек идиот, но никак не тарскийский господарь. Имитирует удар в центре, а сам атакует на флангах? Маловероятно. Что у него в запасе, кроме гоблинской пехоты? Двенадцать тысяч тарскийских пикинеров и мушкетеров, чья пробивная сила далеко не так велика, как у горцев, и к тому же Годой не пошлет их в мясорубку. Таянские всадники? Сколько их осталось при регенте? Койла говорит, что тысяч десять тяжелой кавалерии у мерзавца есть. Это все еще серьезно, но арцийские позиции с флангов прикрывают леса и довольно глубокий овраг, а с тыла — укрепленный лагерь. Нет, флангового удара кавалерии можно не опасаться, тем более со стороны, не прикрытой оврагом, он поставил Луи. Правда, сделал он это главным образом, чтобы вывести принца за пределы ожидаемой кучи-малы, но при этом все было честно. Увенчанная грудой валунов вершинка главенствовала над довольно большой частью поля и нуждалась в обороне. К тому же на всякий случай в лесу стоят четыре тысячи Марциала, а проследить за опушкой леса любитель белокурых корнетов в состоянии.

Да, так что у Годоя еще в резерве? Полсотни орудий и тысяч шесть мушкетеров… Похоже, тарскийский господарь выгреб все арсеналы Гелани…

— Монсигнор!

— Вижу. — Ландей, по старинке прикрыв глаза от солнца рукой — не терпел этих новомодных окуляров, да и усиливающаяся дальнозоркость позволяла обходиться без них, — воззрился на поле. Все шло как по писаному. Гоблины, устрашающе ощетинясь пиками и изредка постреливая из мушкетов, пошли в пятую по счету атаку. На сей раз они решили взяться за дело всерьез: несмотря на сильный огонь, настырно поперли в лоб имперским пехотинцам и… после короткой схватки снова откатились назад, хотя было очевидно, что в ближнем бою они куда сильнее ополченцев. Зная это, маршал и расставил второй эшелон именно так, чтобы враги «пробили» брешь в рядах ополчения и, устремившись в нее, выскочили прямо под пушки. А враг, вместо того чтобы развить наметившийся успех, предпочитает плясать какую-то бессмысленную кадриль, без толку выматывая лучшую часть своей пехоты.

— Монсигнор! — Жером по-прежнему рвался в бой. — Монсигнор! Их ряды расстроены. Они отступают! Прикажите атаковать!

— Нет, — огрызнулся маршал; ведь мелькнула же какая-то мысль, когда этот осел его отвлек.

— Они что, с ума посходили? — проворчал Кривой Жиль, пытаясь меж клубами дыма рассмотреть, что происходит. — Бегают туда-сюда под огнем, словно ищут, где бы их расколотили…

Словно ищут? Вот оно! Ландей чуть не закричал. Он все понял! Да тут и понимать было нечего. Они с Годоем поставили друг другу одну и ту же ловушку! Годой рассчитывал, что гордые имперцы не усомнятся в том, что дикари бегут, и бросятся за ними, прямо под пушки большого холма! «Не выйдет! Пришли вы, а не мы. Вам надо идти вперед, а мы будем стоять здесь хоть до осени, а через два-три дня подойдет Сезар, который отрежет Годоя и от дороги на Гверганду, и от Фронтеры. И вот тогда сначала попляшет узурпатор, а потом Базилек!»