Чтение онлайн

Игнат взял увольнительную и вместе с женой пошел домой. Афоньки Князева там, конечно, уже не было. Лизавета рассказывала, надеясь, что Игнат скажет: «Вранье все это».

— Ишь, выдумал что! И раскулаченный ты, и сбежал.

Игнат ничего не ответил и повернулся к порогу.

— Ты куда?

— На работу.

Она бросилась к нему.

— Игнатушка, подожди.

— Ждут меня, Лиза.

Она слабо улыбнулась ему и вдруг, отстранившись, закричала:

— Господи, что я наделала! Халупу пожалела. Пусть возьмет. Пусть!

— Ну что ты, что ты, Лизонька?

— Сгубит он тебя. Как же раньше ты мне об этом не сказал?

— Все знать — тяжело жить. А человеку верить надо.

— Беги отсюда, беги, пока не поздно, Игнатушка.

— Тебя с Танюшкой оставить?

— И мы с тобой.

— Нет, никуда я не побегу. Да и куда бежать. Лучше там, где-нибудь в Хибинах, быть человеком, чем в Глинске пуганым зайцем.

На следующий день в обеденный перерыв его окликнула уборщица цеховой конторы:

— Игнат Федорович, вам бумажка. Вызывают вас.

— Знаю, — спокойно ответил Игнат и ничуть не удивился, когда увидел наверху два коротких слова: «Окружной прокурор», а внизу неразборчивую подпись. Было ясно: Афонька Князев донес на него. Ну что ж. Чему быть, того не миновать. И лучше сразу быть сосланным, чем каждый день дрожать от страха, что его могут сослать.

Сзади подошел Матвей. Удивился.

— Что это за повестка?

— Не знаю.

— А может быть, Егора Банщикова разыскали?

— Не похоже... — Игнат опустил голову и, помедлив, проговорил: — Ежели что стрясется со мной, ты не расстраивайся. Главное, худо обо мне не думай.

— Что вы, Игнат Федорович.

— И не поминай лихом, сынок.

Странно, однако именно в ночную пору, когда, казалось бы, человек может забыться от всех своих горестей, к нему приходят самые неожиданные воспоминания и самые тяжелые раздумья. Ночью ничто не отвлекает его от страданий. Ведь ночью он наедине со своими мыслями и как никогда одинок. Не потому ли всю ночь перед явкой в прокуратуру Тарханов не мог сомкнуть глаз. Стоило ли совершать побег, приспосабливаться к новой, непривычной жизни и из мужика превращаться в рабочего, чтобы через три года снова вернуться к тому же, от чего бежал и за что так дорого заплатил: жизнью невестки, кровью Василия и своей великой невзгодой, когда каждый час думаешь о том, что ты беглец, и знаешь, что тебя в любой час могут поймать. И вот этот час пришел. Самый трудный час. Сколько раз можно терять свою семью? Как потерять Лизу? И как потерять Танюшку, которая невидимо соединяет его с прежней жизнью и в то же время принесла счастье, скрепила его любовь с Лизаветой? Но было еще нечто такое, чего он не хотел оставлять, тоже ставшее близким ему, что навсегда вошло в него и без чего он уже не представлял своей жизни.

Когда Игнат вступал в колхоз, ему жалко было отдавать свою землю, своего коня. Но когда ночью его увезли из родных Пухляков, все это было уже не его, и, пожалуй, он больше жалел оставленный на столе еще теплый медный самовар, чем землю, которую он взять с собой не мог и с которой он уже распростился раньше. О колхозе он просто не думал. Он слишком мало вложил в него своей силы, а, как известно, ценности души тоже создаются трудом. Но здесь, в городе, он построил вместе с другими огромный комбинат огнеупоров, здесь он был каталем, землекопом, каменщиком, и здесь он стал слесарем по монтажу большого и сложного оборудования. И как же ему не думать о том, что сделано его руками, что дало ему новый хлеб и новую жизнь? Даже то, что еще вчера вызывало в нем снисходительное, насмешливое отношение, все эти ударные бригады, соревнование, вывешиваемые в цеху показатели выработки каждого рабочего — все это, с чем он должен был проститься, стало вдруг близким и очень важным. Многое он должен оставить и уйти неведомо куда, может быть в те же Хибины. Ему казалось, что туда он уже ушел, а вот теперь его будет догонять собственная тень. Жизнь потеряла для него свою реальную ощутимость. Как мог он, человек основательный и проживший столько лет, человек, знающий жизнь, оказаться в таком положении? Неужели все произошло из-за Находки? Он спрашивал себя и иного ответа не находил. Судьба человека представлялась ему полной жестоких случайностей.

Утром за столом он сказал Лизавете:

— Афонька на меня накатку сделал. К прокурору вызывают, — и протянул ей повестку.

Лизавета заплакала, припала к столу.

Он тихо проговорил:

— Не надо было нам с тобой расписываться...

Она рванулась с места, закричала:

— И пусть. Пусть вместе ссылают. И сейчас я с тобой пойду.

— Не надо. Я один. Не кулак я, понимаешь? Разве я худое хотел колхозу? Так и скажу. Хватит с бедой в прятки играть. Она все равно тебя застукает.

Он шел к прокурору безбоязненно. Да, он будет защищаться, спорить, бороться. Казалось уже неважным — оставят его в Глинске или вышлют в Хибины. Пусть делают что хотят. Главное — чувствовать свою правоту. И из обоза он бежал потому, что не знал за собой вины.

И все же, когда Игнат вошел в большое каменное здание и оказался в полутемном сводчатом коридоре, вся его недавняя храбрость исчезла. Он не помнил, как протянул какой-то женщине повестку, как она указала ему, куда войти, и он пришел в себя от самого страшного, что только могло случиться с ним в этот день. В комнате он увидел стоящего у окна Сухорукова. Да, того самого Сухорукова, который приговорил его к высылке в Хибины. Это было похоже на наваждение. Как мог оказаться здесь Сухоруков? А, так это он и есть прокурор? Пока окружной прокурор был для Игната человеком незнакомым и как-то сливался с учреждением, призванным карать людей, он испытывал перед ним страх. Но едва этим прокурором оказался человек, которого он знал, испуг совершенно исчез, к Игнату снова вернулась вера в собственную правоту и даже чувство человеческого превосходства над ним. Теперь Игнат настолько владел собой, что мог внимательно рассмотреть постаревшее, болезненное лицо Сухорукова и в его суровых глазах увидеть усталость бессонных ночей и совсем не легкой жизни. Игнат даже улыбнулся. Э, брат, вон какая твоя жизнь! Тебе Глинск хуже Хибин.

Встреча с Сухоруковым была так неожиданна, что Игнат не сразу заметил сидящего сбоку за столом пожилого мужчину. Не Сухоруков, а именно этот мужчина был прокурором, и Игнат это понял, когда начался допрос.

— Игнат Тарханов? — спросил прокурор, не поднимая глаз от какой-то лежащей перед ним папки с бумагами.

— А вы спросите у товарища Сухорукова. Мы с ним старые знакомые. Помню, однажды ночью он мне дал два часа на сборы.

— Не забыл вас, — сказал прокурор Сухорукову и улыбнулся. — Много вы мне причинили хлопот, гражданин Тарханов. Сколько времени ищу.

— И мне было хлопот не меньше. Сколько времени скрываюсь.

— Представляю, — рассмеялся прокурор и спросил у Сухорукова: — Может быть, у вас есть вопросы?

— А чего товарищу Сухорукову спрашивать, — сказал Игнат. — Ему про меня все известно. Что у меня на душе и кто я есть. А главное, как я, простой мужик, не кулак и не торгаш, в раскулаченные попал.

Сухоруков подошел к столу.

— С вами были ваш сын и его жена. Где они?

— На совести у того, кто по мне стрелял. Сына ранили и неведомо где сгинул, а жена его в родильном померла. Запишите это у себя.

Сухоруков хотел задать еще какой-то вопрос, но, словно потеряв нить разговора, умолк. Потом он тихо проговорил, словно стараясь подавить в себе какие-то неприятные воспоминания:

— Вы бежали на лошади? Куда ее дели?

— Она не моя была.

— Поэтому и спрашиваю. Продали?

— Сдал в колхоз. Тут, пригородный, в Коегощах.

— А это правда? — спросил Сухоруков. И впервые Тарханов увидел на его лице улыбку. Потом он внимательно взглянул на Игната и сказал, не то удивленно, не то укоризненно:

— Три года скрывался.

— Я работал. Комбинат построил.

— Знаю.

— Что об этом говорить! Да и тянуть нечего. Куда теперь ссылка? Мне бы только в баню сходить да с женой и внучкой попрощаться.

— Банный день суббота, а сегодня вторник, — рассмеялся Сухоруков. И уже совсем по-простому, как старого знакомого, спросил Тарханова: — Тебе когда-нибудь случалось несправедливо наказывать сына?

— Всяко бывало.

— А ведь от того ты ему отцом не переставал быть? Подумай над этим.