Чтение онлайн

— Значит, я буду не один? — спросил сын.

— Конечно, сынок. Не один.

Заварив имбирный чай, преподобный Септимус Дрю поднялся, держа в руках свой скорбный чайничек на одну чашку, выше на два пролета вытертой ногами деревянной лестницы в свой кабинет, другой рукой придерживая подол изгрызенной крысами рясы, чтобы не споткнуться. Единственным более-менее уютным местом в комнате было старое кожаное кресло с подушкой из разноцветных лоскутов, сшитой в подарок святому отцу одной из сестер. Рядом с креслом стояла настольная лампа, выписанная по почте, которая шла к нему несколько месяцев, потому что на почте заказ на его адрес сочли глупым розыгрышем. Над каминной полкой висело изображение Девы Марии, явно католического происхождения, но написанное до того мастерски, что его отец не смог устоять и купил для своей юной жены в медовый месяц. Чувствуя, как от окон с узорчатыми переплетами несет сквозняком, святой отец с сожалением поглядел на камин, который было запрещено топить после того, как из него выскочил уголек и прожег старинный ковер. Все решили, что капеллан был глубоко погружен в молитву, если не почувствовал зловонного дыма, в котором слышались запахи тысяч грязных ног. Но правда заключалась в том, что он в тот момент находился в мастерской, где пытался воссоздать миниатюрную копию Великой армады на колесиках, с действующими моделями пушек.

Святой отец снял рясу и пасторский воротник, ибо считал свое облачение неуместным для подобных занятий, и повесил на крючок на двери. Сердце его пело в предвкушении грядущей работы, когда он сел на стул перед простым письменным столом и вынул из ящика блокнот. Снимая колпачок с авторучки, с которой не расставался и со школьных времен носил на боку, будто рыцарь меч, он перечел последнее предложение, на котором остановился в прошлый раз, и продолжил описывать сосок, подобный розовому бутону.

Хотя воображение всегда входило в число многих достоинств святого отца, раньше он и помыслить не мог, что станет одним из самых популярных в Британии авторов эротической прозы. Когда он лишь начинал осваивать сочинительское искусство, вдохновленный эффектом, какой оказывали на его мать книги Джорджа Праудфута, он решил, что если ему и суждено добиться успеха, то только на основном литературном рынке. Завершив первый роман, капеллан отправил его ведущим издателям, молясь про себя с надеждой. И через одиннадцать месяцев, когда ответ так и не пришел, он понял, что его творение никого не заинтересовало. Однако к тому времени он уже написал второй роман. Уверенный, что его не воспринимают всерьез из-за обратного адреса на пакете, он арендовал на городской почте абонентский ящик и отослал новое сочинение, чувствуя, как сжимается сердце. Письмо с недвусмысленным отказом его лишь подбодрило, и он приступил к новой работе с той же благоговейной молитвой.

Капеллан уже собирался разослать экземпляры своего восемнадцатого по счету сочинения, когда получил сразу несколько писем и, ощупав их, понял, что там лежат не стандартные открытки с напечатанным отказом. Святой отец так разволновался, что целую неделю не осмеливался открыть конверты, и они лежали на каминной полке, окруженные нимбом, сияющим ярче, чем у Девы Марии. Однако, когда он наконец вспорол конвертам животы ножом из слоновой кости, вместо ожидаемого предложения о контракте обнаружил письма, в которых его убедительно просили воздержаться от дальнейшей рассылки манускриптов.

Преподобный Септимус Дрю на целую неделю забросил сочинительство. Но уже скоро его безгрешные пальцы снова потянулись к перу, а поскольку все прочие жанры были уже испробованы, святой отец погрузился в мускусные испарения эротики. Его целомудренность сыграла ему на руку, поскольку никакой личный опыт не сдерживал воображение — для святого отца все было возможно. Взяв псевдоним Вивьен Вентресс, чтобы проскользнуть под натянутой для него колючей проволокой, он отправил свое первое творение, «Запретный плод бакалейщика», по запретному адресу, но без молитвы. Когда он наведался к своему абонентскому ящику, от нескольких издателей успело прийти по три письма, в которых мисс Вентресс уговаривали подписать контракт на шесть будущих книг. Все издатели узрели уникальность в ее сочинении: игривые недоговоренности, оставляющие простор для воображения читателя; морализаторский тон, который придавал ее работам звучание, до сих пор не слышное в этом жанре; и ее неколебимая вера в существование истинной любви — тема, которую вообще не затрагивали ее современники. Септимус Дрю прикинулся величайшей скромницей в мире, сбрызнув свои ответные письма, в которых по очереди отказал всем, самыми соблазнительными духами. Тактика принесла победу, потому что ставки немедленно возросли. Капеллан принял самое выгодное предложение, настояв, чтобы в контракт внесли пункт о том, что в каждом его романе добро непременно будет торжествовать над злом. Чек на огромный аванс он хранил под медным распятием на каминной полке в своем кабинете. И когда начали поступать средства от продаж, денег оказалось столько, что святой отец основал приют для отставных ночных бабочек, израненных любовью, которая является в столь многих личинах.

Капеллан писал до обеда, после чего снова вернулся в реальность, отвлеченный от запретного сочинения нежданным приступом одинокой тоски. Подумав о женщине, которая обратила его в проклятую жертву бессонницы, он выглянул в окно, надеясь увидеть ее. Но вместо того увидел первого за день туриста, который только что совершил большую ошибку, попытавшись приласкать гнусного ворона. Преисполненный благочестивых мыслей, которые пропитывали все его романтические фантазии, капеллан гадал, сможет ли возлюбленная когда-нибудь увидеть в нем потенциального мужа. Машина скорой помощи уже забрала незадачливого любителя достопримечательностей, когда преподобный Септимус Дрю, впавший в забытье от мук любви, очнулся от своих грез. Он выдвинул ящик стола, убрал блокнот и встал, чтобы подготовиться к послеобеденному патронажному визиту к отставным торговкам любовью, чьи израненные души он спасал. Он вышел из дома с зонтиком в одной руке и пряником в другой, давно уже обнаружив языческую способность этой выпечки давать утешение.

Дождь стучал в дверь таверны «Джин и дыба» с такой неистовой силой, что пробивался в щели и дождевая вода расползалась по плиткам пола, словно лужа крови. Но Руби Дор этого не замечала. Хозяйка таверны сидела в одиночестве с самого обеда, с тех пор, когда все выпивохи наконец разошлись, и заглядывала в клетку на краю барной стойки, пытаясь уговорить свою канарейку запеть. Птичка страдала от хронической агорафобии, вызванной драматическим приземлением в лохань с помоями из-за падения в обморок. Несмотря на все многочисленные попытки, начавшиеся с льстивых уговоров, продолжившиеся подкупом и завершившиеся угрозами, ничто не могло подвигнуть канарейку на исполнение хотя бы самого простого мотивчика. И к настоящему ужасу Руби Дор, теперь птица еще и страдала от того, что специалисты по кишкам вежливо именуют «диареей». Болезнь спровоцировали многочисленные лакомства, которые приносили по очереди все бифитеры в надежде, что птица на радостях запоет, а им за это перепадет бесплатная выпивка от хозяйки. В бумажных салфетках, которые разворачивались на стойке бара, оказывались то крошки от мясного пирога, то остатки рождественского пудинга, нечаянно обнаруженного в недрах холодильника, то кусочек корнуоллского пирога. Однако единственным звуком, доносящимся из клетки, был шорох взъерошенных желтых перьев, за которым следовал совершенно неприличный шлепок.

Прижавшись пухлыми губами к самым прутьям клетки и распластав по спине волосы, собранные в длинный хвост оттенка корицы, Руби Дор в последний раз просвистела случайный набор нот, который ни за что не издал бы человек с музыкальным слухом. Однако птица молчала. Пытаясь заглушить разочарование, хозяйка принялась стирать пыль с витрин на стенах таверны, в которых хранились скопившиеся за годы сувениры с бифитерами. Коллекцию начал собирать ее отец, предыдущий хозяин заведения, который переехал со второй женой в Испанию, смертельно устав от выслушивания одних и тех же разговоров. В витринах были выставлены сотни статуэток бифитеров, пепельницы, стаканы, кружки, наперстки и колокольчики — и на каждый предмет было нанесено изображение знаменитого бородатого господина в алом «государевом платье», дополненном розетками на ботинках и по бокам от коленей.

Таверна «Джин и дыба» была единственным домом в жизни Руби Дор с того самого дня, когда она появилась из утробы матери, выскользнув из дрожащих пальцев отца и стукнувшись головой о линолеумный пол. В тот день, когда ожидалось появление Руби Дор на свет, тауэрский доктор сидел в баре, предаваясь увлечению, которое стало источником всех его самых страшных мук. Когда ему вежливо сообщили, что у жены хозяина начались схватки, он отмахнулся. «Ей еще рано», — твердо заявил он. После чего вернулся к партии в «Монополию», в которую играл с одним из бифитеров больше двух часов кряду. Тот бифитер был единственным из обитателей крепости, кого врач еще не обыграл, — лишь потому, что они еще ни разу не играли друг с другом.

Превосходство доктора было абсолютно. Пока бифитер за бифитером отправлялись в тюрьму, врач широкого профиля стремительно проходил очередной круг, скупая недвижимость с чудовищной алчностью. Заграбастав себе всю недвижимость на полях одного цвета, он удваивал арендную плату и, даже не краснея, протягивал руку за денежками, когда его соперник оказывался в его владениях. Подобную стратегию многие считали запрещенной. Пытались отыскать правила игры, но оказалось, что они утеряны, и некоторые даже обвиняли доктора, что он нарочно их спрятал. Страсти в крепости разгорелись до такой степени, что пришлось обратиться за справедливым судом к производителю настольной игры. Он прислал письмо, напечатанное плотным шрифтом, уверяя, что методы доктора не противоречат священным правилам.

Врач широкого профиля, который неизменно делал эпицентром своей гостиничной империи Стрэнд, Флит-стрит и Трафальгарскую площадь, считал, что своим успехом обязан «башмаку», и потому всегда играл только этой фишкой. Каких только взяток ему не предлагали, чтобы он обменял «башмак» на «шляпу с роскошными полями», на «мотоцикл с крохотными колесиками», даже на «скотчтерьера с симпатичной мохнатой шерсткой». Но ничто не могло заставить его отказаться от башмака.

Когда доктору на ухо снова зашептали, что схватки тревожно усиливаются, доктор развернулся к гонцу и отрезал: «Я поднимусь через минуту». А когда в следующий миг он взглянул на игровое поле, «башмак» исчез. Он тут же обвинил бифитера, который с негодованием отверг обвинение в воровстве. Игра была прервана на тридцать четыре минуты — массивный доктор затолкал свои розовые пятисотфунтовые банкноты в нагрудный карман и принялся ползать между ножками стульев, выискивая священный «башмак». Когда он вернулся на место с раскрасневшейся физиономией и пустыми руками, то потребовал, чтобы противник вывернул карманы. Бифитер повиновался, после чего с кривой усмешкой предложил доктору играть дальше «утюгом». В тот миг, когда медик уже хотел объявить о временной приостановке игры, бифитер вдруг начал задыхаться. Мгновенно догадавшись, в чем дело, доктор поставил его на ноги, развернул спиной к себе и применил прием Геймлиха. И когда Руби Дор выпала на кухонный пол, спорный «башмак» выскочил изо рта бифитера и приземлился на игровое поле, разметав ряд маленьких красных гостиниц.