Тайфун
Шрифт:
В тот вечер Сережка Лобов сказал ему с насмешливым сочувствием: «Пожалей ты себя, парень. Нельзя страдать так откровенно — не ценят они этого. Неужто не видишь, что тебя держат на всякий случай. Так сказать, неприкасаемый запас. А ты уйди вон хоть к той темноглазой брюнеточке — весь вечер за тобой следит!»
Дагаев ушел домой и по дороге снова сказал себе: «Все! Хватит, — и ревниво подумал: — Пойдет ли кто-нибудь провожать Марию?..»
Она как будто нарочно встретилась ему утром. Не обращая внимания на его хмурое лицо, спросила, сожалеюще улыбаясь: «Что же вы ушли так рано? Хотела на белый танец пригласить вас…»
Дагаев вдруг подумал о том, что со своей любовью, к Марии похож на машиниста, который знает, что едет в тупик, а остановиться не может. Есть что-то сильнее человека — на то и жизнь, чтобы до конца черпать в ней радости и огорчения.
Дагаев не хотел терять надежду, вспоминая многообещающее «пока». Он не поверил Лобову, не мог и мысли допустить, будто Мария расчетливо держит его «на поводке», про. запас. Появится у нее сердечный дружок — даст знать…
— Ох, братцы, не завидую тем, кто в море, — вздохнул Денисов, прислушиваясь к порывам ветра. — На суше и то не по себе. Как бы эта «Мария» не натворила беды в поселках. А то прямо с учений бросят нас ликвидировать последствия.
Дагаев встрепенулся. Короткий отдых вернул силы, боль в руке и пояснице словно рассосалась по телу, стала не так заметна, и жажда боевой работы, и досада от вынужденного сидения в лесу уже наполняли Дагаева.
«Ликвидировать последствия…» Каким-то далеким, тревожным эхом отозвались в памяти слова ефрейтора Денисова, будто вместе с океанским ветром прошел над горным лесом отголосок июльского грома, а с ним — топот копыт, заглушающий теплый ливень. Не через эту ли долину пятьдесят три года назад проскакал с маленьким отрядом бойцов краской Дагаев на помощь пограничным нарядам? Не за тем ли хребтом, вдоль которого уходили сегодня разведчики после боя, разделил краском Дагаев свой отряд на две группы по десять бойцов, потому что стало известно ему в пути — перешедшие границу банды семеновцев и хунхузов разбойничают в соседних районах, сжигая поселки, расстреливая активистов, угоняя скот? Не за той ли лысой горой, что маячила в иллюминаторе вертолета у самого горизонта, внезапно столкнулись десять советских конных пограничников с сотенной бандой хунхузов, утаскивающих за кордон награбленное добро? Столкнулись и ударили первыми, заставили врага трусливо бросить добычу и побежать. А потом, у самой границы, оказавшись в ловушке, окруженные со всех сторон, навязали противнику рукопашный бой, в котором земляк Амурко богатырь Прыгунов заколол пятерых бандитов и, отбросив перебитую пулей винтовку, с клинком в руке кинулся выручать окруженного командира, пробился к нему и выручил, при этом развалив напополам главаря шайки… Немногим грабителям удалось бежать из той теснины, где они готовили могилу красным пограничникам. Их осталось шестеро после того боя, но, едва отправив на ближнюю заставу тяжелораненых товарищей, они уже скакали на помощь второй группе, которая вместе с маленьким пограничным нарядом бесстрашно вступила в неравную схватку с озверелой, пьяной от крови бандой семеновцев…
Они не искали убежищ, суровые, смертельно усталые люди в звездных шлемах, воины того грозного времени, — они искали врага, не смыкая глаз ночью и днем; они знали, как велика эта граница, как много недобитой, всегда готовой ужалить нечисти притаилось по обе ее стороны и как мало бойцов могла выставить против нее разоренная войной Республика. Им достались последствия урагана, от которого разваливались империи, и они очистили эту землю от ядовитых осколков ненавистного старого мира, бдительностью и мужеством оградили ее пределы. Читая историю этой границы, протянувшейся от Забайкалья до океана по таежным дебрям, горным хребтам и бурным рекам, Дагаев неизменно переживал и горечь, и гордость за ее первых солдат.
Осунувшиеся, темные от морозных и знойных ветров лица. Усталые кони со стертыми копытами. Старые трехлинейки с побелевшими стволами. Считанные сухари и считанные патроны в сумках. И непрерывные тревоги, погони, схватки, в которых не просят пощады, — классовая война милосердия не знает. У тех, кто ушел тогда за кордон с руками по локоть в крови, ничего не оставалось за душой, кроме ненависти, им нечего было терять, этим волкам в человеческом образе. Но бессильны были их наглые стаи, как и отряды чужеземных провокаторов, банды хунхузов, скупщиков золота и пушнины, спиртоносов, воров скота и леса, шпионов и браконьеров, против тоненькой цепи буденновских шлемов, прикрывших дальневосточную границу Республики. И один из двух тысяч первых ее солдат — краской Дагаев.
Такое простое русское лицо на старенькой семейной фотографии, а приглядись — сверкающая дымка ореола будто окружает его остроконечный шлем. Сама история страны смотрит с фотографии глазами двадцатилетнего парня в буденовке… А рядом — она же глядит из-под зеленой фуражки другими, очень похожими глазами бывшего старшины пограничной заставы. Стоял на здешней границе сын краскома Дагаева и в иную тяжкую пору, когда тучами нависали над нею самурайские армии. Ходил в наряды и секреты, стиснув зубы, потому что лежала в кармане его бумажка, где коротко сообщалось, что батальонный комиссар Дагаев смертью храбрых погиб под Смоленском, поднимая в атаку стрелковые роты, а на рапорте старшины Дагаева с просьбой послать его на фронт, чтобы мог отомстить за отца, начальник отряда коротко написал: «Отказать! Здесь тоже фронт!» Старшина Дагаев видел это и сам, когда по тревогам поднимал заставу и стоял в траншее у пулемета, следя, как самурайские цепи под прикрытием танков надвигаются на границу, и не знаешь — то ли это очередная провокация, то ли начало войны здесь, на востоке? Он стискивал зубы, когда по заставе стреляли, провоцируя на ответный огонь.
И снова стискивал зубы, слыша, как с чужой стороны, издевательски хохоча, кричат в усилители: «Москва — скоро нету борсевика!», «Сталинграда — нету борсевика!», «Скоро нигде нету борсевика!», «Ходи к нама — нынсе прёхо борсевика!»…
Зато какими радостными были для него часы торжества, когда выстрелы врагов смолкали, потому что и в Москве, и в Сталинграде оставались большевики, а русские снега заметали останки разгромленных армий Гитлера. Он снова писал рапорты, завидуя тем, кто гнал фашистов по полям Украины, Польши и Германии, и боялся одного: счет его мести врагу останется не открытым… Последний рапорт получил ход, и старшина заставы Дагаев возглавил взвод полковой разведки, сформированный из пограничников его родной заставы. Им не нужна была осо бая подготовка — пограничник тот же разведчик, да и бойцы Дагаева превосходно знали этот край и повадки врага. Впереди танковых колонн вел своих разведчиков старшина Дагаев через перевалы Малого Хингана, лесистые лабиринты Восточно-Маньчжурских гор и лессовые болота в пойме Сунгари, прорывая самурайские засады и укрепрайоны, не страшась мин и коварных выстрелов самурайских смертников. Сын краскома Дагаева стоил своего отца.
…Что бы сказали они, те двое Дагаевых, о своем внуке и сыне, который на учении, едва задев «противника», отскочил, заблудился в метели меж двух сосен и засел в тихом закутке, поджидая погоды, грустя о далекой зазнобе, казнясь, что оставил где-то половину своих солдат, и не знает, как их найти? Что бы они сказали?..
Дагаев сейчас, пожалуй, думал о себе несправедливо, но, когда тревожат тени героев, все, что сделал человек, кажется ему ничтожным, и он ищет работы, которая потребует его силы без остатка.
Коротко глянул на часы, разогнулся над догорающим пламенем:
— Так вот, «противник» о нас небось забывать начал. Пора о себе напомнить…
Вместе с решимостью к нему пришло и прозрение. Теперь он знал, куда девалась скала. Нет, ее не разрушило и не унесло ураганом. Может быть, не двадцать шагов до нее от леса, как показалось днем, а все сто. Не промерял ведь, а горный воздух и чистейший снег ох как скрадывают расстояние! И не темная теперь скала со стороны леса — она белая, потому что облеплена влажным снегом! В таком киселе в трех шагах пройдешь — не заметишь.
— Вот, ей-богу, ноги не гнутся, товарищ лейтенант, — вздохнул Воронов.
— В двадцать третьем году, — негромко заговорил Дагаев, — недалеко от здешних мест двое пограничников шесть часов вели бой с вооруженными контрабандистами, которые везли груз на сорока подводах. И заставили нарушителей бросить оружие. Оба к тому времени были ранены, но все же доставили обоз на заставу. У них, между прочим, тоже были обыкновенные руки и ноги, но, видно, было и еще что-то…
Брегвадзе вскочил:
— Зачем его слушать, товарищ лейтенант! Он же все нарочно говорит. Хороший парень, а говорит много, когда молчать надо.
— А ты нервный, Датико. — Воронов с усмешкой покачал головой. — Мое ворчанье легче молчанья. Однажды мой знакомый, йог-любитель, с женой на пару молчали две недели подряд. Кончилось тем, что обоих «скорая помощь» увезла. Так уж я предпочитаю высказываться. Пошли, что ли. раз командир ведет…
Под ветер скользили быстро, и когда в разрывах метели возник лесистый склон, Дагаев поднес к лицу компас, дал успокоиться стрелке. Казалось, горный кряж, тянувшийся строго с запада на восток, теперь сдвинули с места. Постучал по стеклу компаса, усмехнулся: «Что, брат, и у тебя нынче тревога — вон как стрелку увело магнитной бурей, словно сердце влюбленного лейтенанта. С этими мариями только держись. Зато не закиснешь»…