Чтение онлайн

Странно, но страха он не чувствовал. Злость – да, первобытную, яростную злость, когда готов рвать соперника руками, выдавливать ему глаза, бить и бить, получая острое, пронизывающее наслаждение, ощущая, как выходит под твоими кулаками из врага жизнь… А страха почему-то нет.

Может потому, что чутьё угадывает – есть, есть у них шанс. Есть. Надо только правильно его разыграть.

Может быть… Может быть, Машу спасти от изнасилования и не удастся. Похоть, от которой слепнут и глохнут, похоть зэков, годами не знавших женщин, сдержать словами невозможно, а кроме слов ничего в его распоряжении пока нет, тут уж придётся, мать вашу так, смириться, успокоив себя, насколько это возможно, тем, что потом, потом им всё припомнишь, по полной программе – но зато можно попробовать спасти Маше жизнь… ну и себе тоже, если получится. Унижение, в конце концов, можно пережить – а вот смерть пережить пока ещё никому не удавалось.

То, что они сейчас не набросились на неё оголодавшим зверьём, за это надо сказать спасибо их паханчику, к женскому телу не рвущемуся.

Вероятно, не очень-то ему к этому телу и надо.

Он уже в возрасте, чуть ли не полжизни провёл за решётками и колючками, а это здоровья, увы, никак не прибавляет. Да ещё за время многолетних отсидок, наверное, вконец отвык от женщин – зато пристрастился к молоденьким пидерам. Подобное не редкость среди зэков, отмотавших большие срока. Возможно, он сейчас просто держит форс. Даже скорее всего, именно так и есть. Потом, повыдрючившись: «Я должен отыметь её первым, право первой ночи моё», – он, в виде величайшей милости, уступит свою очередь Болеку и остальным. А потом, сказавши: «Я четвёртым не бываю, я отымею своих баб на воле», – этот Шуруп – типа красиво, так он посчитает, – отойдёт в сторону…

Однако рассуждения – это одно, эмоции же диктуют своё. И смотреть, как этот ублюдок лапает Машу грязными руками, Карташ больше не мог. А руки Болека уже шарили ниже талии девушки, уже расстегнули «молнию» на её джинсах…

– Эй, Шуруп, скажи сявке, чтобы оставил девчонку.

– Ты, начальник, никак забыл, что откомандовал своё, – дёрнулся в его сторону Шуруп. – Здеся ты зэка, а я тебе начальник… А что погоняло моё не забыл, хвалю.

– А ты никак собрался подохнуть в тайге? И уморить вместе с собой своих этих бакланов? Только я один знаю дорогу отсюда.

– Да, вот ты, начальник, нам и расскажешь, как отсюда выйти, – как о чём-то само собой разумеющемся высказался рыжий хлопец с автоматом на коленях, на «бакланов» ничуть не обидевшись. – И покажешь.

– Прав Угрюмый, ох прав, – сказал Шуруп. – Когда твои ручонки, начальник, отнимутся, когда кровушка в жилках застоится, – а это бо-ольно! – ты крепко задумаешься за жизнь свою не праведную, мусорскую. А когда поджаривать начнём да на ремни резать, всё нам напоёшь, начальник, сам себя обгоняя.

– А если не буду? – негромко сказал Алексей. – Ну вот прикинь, что не буду! Если с этой девочкой что-то случится, ты из меня слова не вытянешь. И знаешь почему? Потому что мне будет приятно. Приятно от того, что хороню вас, сучар гнилых, своим молчанием. А долго вам меня мучить не придётся. Сердечко у меня слабое, боль я переношу плохо, так что загнусь быстро, не сомневайся.

Кажется, слова Карташа Шурупа не проняли нисколько:

– Тогда твой дружок ссученный напоёт нам ту же песню.

– Да ты чё, он же не знает ни хрена! Ты сам подумай: знал бы, разве б пошёл с нами?

– А куда вы, собственно, ползёте? – задал Шуруп вопрос, которой, будь он чуть умнее, задал бы первым делом.

– Он всё нам скажет – и куда идёт, и как нам туда пройти, когда бабу его резать начнём. Сначала наплачется, глядючи на то, как его тёлку натягивают во все дыры, а когда кромсать её станем, быстренько запоёт соловьём, – сказал Угрюмый, почесав щетинистый подбородок.

– Да, расскажу, – кивнул Карташ, из последних сил сохраняя лицо. – Много чего тебе, падаль, расскажу… Только тебе же и проверять предстоит, учти. И увязнешь ты со своей проверочкой в болотах навсегда. Сдохнешь от голода и гнуса. Очень скоро вы начнёте жрать друг друга, это я тебе как доктор говорю, – а тебя, Дашенька, «коровой» назначат первым, потому как ты самый упитанный. Мясцо молодое, аппетитное…

Угрюмый словно нехотя слез с пенька, подошёл к пленнику и носком прохаря больно двинул Карташу под рёбра. Мир для Алексея на миг исчез. А когда вернулась способность видеть, Угрюмый уже вновь восседал на своём месте.

– А если он прав, Шуруп? – напомнил о себе философ-костровой, лицо азиатской национальности. – Надо бы прежде разобраться, что к чему, с остальным мы всегда успеем…

Карташ обрадовался, даже боль несколько отступила. Первое зерно сомнений и раздора проклюнулось, этого он и добивался, надо развивать успех…

– Да врёт он, – возразил вожак. – Жизнь себе купить хочет. А покупать-то не на что, да, начальник? Ты тоже ведь заплутал тута?

– Зырь, босота! – вдруг дурным голосом прорал Болек. – Чего я у крали на кармане надыбал!

И держа что-то в ладонях, как пойманную птицу, он понёс находку на показ паханчику.

– Эт-то что такое? – Шуруп положил на раскрытую пятерню квадратную чёрную коробочку, которую можно было бы принять за пудреницу, если б не мигающая с секундным интервалом крохотная красная лампочка. Карташ смотрел во все глаза, недоумевая, если честно, вместе с урками.

– Ну-ка… – с пенька шустро поднялся рыжий с автоматом, подошёл к дружкам, вгляделся, озадаченно почесал затылок. – Дела, братва… Видал я такие штуки на воле, когда… Ну, не важно. Короче, «маяк» это.

– Чё? – удивился Болек.

– Хреновина, которая сигнал передаёт, чтобы тебя по нему можно было найти.

– Не рация?

– Какая, к херам, рация! Эта мандула передаёт сигнал, ну типа «пи-пи-пи», его можно засечь и идти на него, как на ориентир.

– И зачем она его с собой таскает? – спросил Шуруп у Угрюмого.

– А это у неё надо спрашивать. Хочет, чтобы кто-то знал, где она находится, – Так чего, нас по этой срани менты могут найти? – в голосе Болека явственно проскочил испуг.

– Не найдут. – Шуруп поднялся, положил маяк на землю, наступил на него сапогом и растёр, как окурок. До Карташа долетел короткий, зычный хруст.

– На каждую умную придумку свой сапог найдётся, – загадочно высказался азиат-философ, подбросив в костёр охапку еловых ветвей, отчего пламя с шумом рвануло вверх.

– Кончай беспредельничать, Шуруп, развяжи! – Гриневский уже не лежал, а сидел на земле.

– Гляди-ка ссученный очухался! – радостно воскликнул Болек, хлопнув себя по шинельным бокам.

– Вот кого можно хоть сейчас в расход пускать, – Угрюмый вскинул автомат на плечо. – Даже нужно.

Гриневский помотал головой, глубоко вдохнул, с силой выдохнул, сплюнул кровь и внятно произнёс, глядя на вожака:

– А Фрола не боишься, а, Шуруп? Мы ж к нему идём. И он здесь, неподалёку. Если нас не дождётся, подвесит тебя и твою кодлу за яйца без долгого базара.

«Ага, – с некоторым сомнением подумал Карташ, – Гриня врубился в расклад и начал свою игру… Надеюсь…»