Чтение онлайн

Живо сняли шкуры, разделали туши, отвезли их в лощину, засыпали снегом и заложили камнями. На обратном пути Максим их заберет. Себе мы оставили только одну тушу. Шкуры плохие, линялые, годятся только на замшу, их тоже заберет Максим.

На третьем переходе подошли к устью реки Волчьей. Тут будем выбирать место для нашей базы. Пока отпрягали оленей, я составил текст телеграммы в Ленинград в Геолком, в которой сообщал о прибытии к месту работ. Телеграмму и письмо председателю Дудинского исполкома уложил в пакет и передал Максиму с наказом срочно переслать в Дудинку. К пакету прикрепил птичье перо — символ того, что пакет должен лететь, как птица. Этот метод действовал на Севере безотказно, и бывало, что весть с Хатанги попадала в Дудинку на третий день. Телеграмма на телеграф пришла быстро и была передана. Я сообщал: "Дошли до Горбиты база на Волчьей после ледохода пойдем Таймыру". А в Ленинграде получили: "Дошли до орбиты беда волками после ледохода найдем Тамару". В Геолкоме только руками развели.

Наши проводники так торопились, что даже не стали пить чай, боясь, как бы не разбежались голодные олени. Договорились встретиться здесь же осенью и распростились. Проводив их, не мешкая, взялись за работу. Составили по длине оба остова нартяных чумов, обшили фанерой внутри и снаружи, утеплили войлоком. Наш дом был готов. Погода стояла холодная — 10 — 12 градусов. Максим говорил, что гуси на Дудыпту обычно прилетали на вешнего Николу (22 мая), но пока их не видно, зато куропатки токуют вовсю, несмотря на холод. Мы их не трогали, мяса у нас достаточно. В береговом уступе, у дома, в снеговом забое, выкопали нишу, куда и сложили мясо добытого оленя. Куропаток здесь два вида: более крупная белая — таловка и помельче — тундряная, прозванная "черноушкой" за мелкие черные перышки по бокам головы. Таловки уже в своем пестром брачном наряде, а черноушки еще белые, только головки пестрят. Куропачи с ярко-красными бровями порхают всюду, ничего не боясь, садятся на дом, на лодки, на нарты, бегают по снегу, распушив хвост и развернув крылья точь-в-точь, как это делают тетерева весной. Но все это длится не долго. Вскоре птицы разбиваются на пары, и все стихает. Куропатки в отличие от других куриных моногамны, у них самцы принимают участие в высиживании яиц.

Уже июнь, а тепла все еще нет. Днем солнце грело так, что снег на камнях, на крыше дома таял и все текло, а к полуночи опять крепко подмораживало. Иногда пуржило. Гусей все не было, а это верный признак холодов. Наконец 3 июня при ясной, солнечной, но пока еще морозной погоде появились первые гуси. Пара гуменников с юга низко пролетела над лагерем, сделала облет и повернула обратно. Однако на другой день появилось еще несколько пар, очевидно, подошло время гнездиться, несмотря на холод. Держались гуси на обтаявших и пригретых солнцем бровках нашей речки и впадающих в нее ручьев. Там было немного прошлогодней травы, которой гуси и кормились. Когда мы приближались к птицам, они взлетали, а на земле оставалось лежать только что снесенное яйцо, а то и два.

Надо торопиться, хотя река еще стоит. Недавно долбили прорубь, лед более двух метров толщины и под ним всего 63 сантиметра воды. С прилетом гусей наступило тепло, подули южные ветры. Везде зачернели кочки, появились туруханы, ржанки, кулики. Тундра ожила. Солнце брало верх, на припеке 10 — 15 градусов тепла, а в тени еще до 5 градусов мороза. 8 июня на льду реки появилась первая лужа. К этому времени мы уже отремонтировали лодку, которую изрядно растрясло в дороге, законопатили щели, залили варом, наложили заплаты из жести, просмолили. Корма у лодки острая, поэтому ее пришлось обрезать, чтобы можно было подвесить мотор. На лодке мы пойдем вверх по Таймыре. Потом принялись за шлюпку. Перевернули три нарты, поставили на них отдельные части-шлюпки, выровняли и собрали.

10 июня был первый день с температурой в тени плюс 10 градусов. Тундра чернела пятнами. Весна в полном разгаре, везде кишит птичье племя, шум, гам не затихают ни днем, ни ночью. Особенно галдят маленькие черные уточки — савки, их полно в каждой луже. Звонкий призывной крик "аа-ллы" этих веселых пичуг разносится по всей тундре. Появились первые трясогузки. В Горбите, в устье Волчьей, поверх льда уже довольно много воды. Туда прилетели утки, гагары, лебеди.

К нам в гости приехали нганасаны, и среди них старые знакомые по Пясинской экспедиции 1922 года — Сундаптё, Чута и Иван Горнок. Они кочуют от верховьев Тареи к озеру Таймыр, на восточной стороне которого простоят до осени, а потом уйдут к Хатанге. Грипп не миновал и их. У Горнока умерли жена и дочь, он очень опечален. Слухи о моей винтовке дошли и до них. Рассматривали ее и так и сяк. Особенно удивлял всех оптический прицел: почему это все предметы на мушке видны так близко и нельзя ли до них дотянуться рукой. Угостили всем, что у нас было, и договорились встретиться на озере.

Вода в реке начала медленно прибывать. Однако лед тронулся только 28 июня, но вскоре остановился, так как ниже образовался мощный ледяной затор. Явление это обычное для всех рек, текущих на север, где вскрытие идет сверху вниз по течению. Затор прорвало только 30 июня при общем подъеме воды почти на восемь метров. На реке полный ледоход. Переждем его и тронемся в путь.

Перед отъездом чуть не произошло крупное несчастье. Уходя с Беленького, мы взяли с собой собаку — помесь охотничьей тунгусской лайки с оленегонной. Баргась — такой была его кличка — оказался очень ласковым и послушным. Однако за последнее время с ним стало твориться что-то неладное: ничего не ест, хватает зубами несъедобные предметы, шерсть взлохматилась, глаза потускнели. Я знал, что на севере иногда беспричинно бесятся песцы. Ничего не боясь, они забегают в чумы, в дома, бросаются на людей. Было жаль убивать такую хорошую собаку, я решил привязать ее и посмотреть, что будет дальше. Ночью Баргась сильно выл, а к утру исчез, оборвав привязь. Я предупредил всех, чтобы были осторожны, и положил на санки заряженное ружье. Через день, работая на улице, я увидел, как ко мне мчится Баргась. Не успел я подбежать к ружью, как он бросился на меня и схватил за ногу. К счастью, на мне были высокие, полуболотные сапоги из крепкой кожи и прокусить ее собака не смогла, пришлось беднягу застрелить в упор.

Лед прошел 3 июля. В низине левобережья полая вода злилась так, что с высокого правого берега не видно ей конца, мерзлота не позволяла талым водам уходить в почву, и они целиком оставались на поверхности, откуда затем быстро сбегали в реки. Не мешкая, мы сложили все оставшееся имущество в доме. Я оставил на столе письмо, где указал дату отъезда, план маршрута и срок возвращения, после чего мы забили окна и дверь фанерой, закрыли трубу от дождя колпаком и тронулись в путь, рассчитывая к вечеру быть в устье Горбиты. Это было утром 5 июля.

Держаться фарватера трудно, так как берегов не видно. Они под водой, а река сильно меандрирует. Русло мы часто теряли и блуждали по беспредельно залитой тундре, придерживаясь лишь общего направления на северо-восток. Только там, где коренной берег подходил к реке вплотную, образуя глинисто-песчаные яры, удавалось сориентироваться и попасть снова на фарватер. При этих условиях вести съемку бессмысленно. Отложили это дело до осени, на обратный путь. Километров через 40, ближе к устью, местность стала выше, обрисовались берега. Придерживаясь их, мы без труда достигли Верхней Таймыры.

Отсюда на лодке с подвесным мотором втроем отправились вверх по Таймыре, с тем, чтобы попытаться по высокой воде проникнуть как можно дальше в ее верховье, в горы Бырранга. Здесь же оставили Беспалова для определения астрономического пункта. С собой взяли только палатку, брезент, продовольствия на десять дней и запасной бидон бензина. Плыли вдоль левого, более высокого берега. Коренных пород не видно, их выходы под водой. На другой день прошли крупный приток справа. Река здесь разлилась на несколько километров, образуя вместе с притоком безбрежное море воды. Это и есть река Луктах, которую нам называл Сундаптё.

Перед отъездом с Горбиты я расспрашивал, какие реки будут встречаться нам по Верхней Таймыре, выше Горбиты. Сундаптё сказал, что первой будет Луктах, ее верховье — "голова", как он выразился, — близко подходит к верховьям Янгоды, правому притоку Пясины. От Горбиты до Луктаха четыре летних аргиша; далее за Луктахом будет река Аятари. Ниже Янгоды она "вершиной" подходит к верховьям Тареи, тоже правому притоку Пясины. Затем Верхняя Таймыра повернет на север в горы, где разделится на три ветви. Все это, как мы увидели позже, соответствовало действительности. Нганасаны — люди весьма наблюдательные, они могли описать местность, ее конфигурацию, дать схему, конечно, в масштабах своих представлений, обычно измеряемых дневным переходом каравана — аргишем, протяженность которого менялась по временам года.

И действительно, до Луктаха, по нашей съемке, оказалось 43 километра, что соответствовало четырем летним аргишам. Вскоре, через 16 километров, миновали реку Аятари, а за ней Таймыра постепенно поворачивала на север, к горам. Местность стала выше, река потекла уже в своих берегах. Течение усилилось. Вдали показалась терраса высотой 70 — 80 метров. Это свидетельствовало о значительном поднятии местности в недавнее время. По берегам кое-где выступали коренные породы, представленные твердыми кремнистыми известняками. Окаменелых органических остатков в них не видно, так что возраст пород установить было нельзя. Судя по характеру, они схожи с теми, которые довелось видеть на Хантайке.