Чтение онлайн

Он глубоко вздохнул и взглянул на мрачную улицу. Она была довольно темна, но в свете фонарей и газовых светильников в витринах скучной, однообразной улицы можно было разглядеть знакомые очертания: длинную полосу холодного тротуара, уродливую архитектуру домов, бесконечный поток скучных пешеходов.

Внезапное осознание тщетности бытия пронзило маленького сапожника, словно ледяной ветер. Перед его глазами проносилась его собственная жизнь и сотни миллионов жизней, подобные ей, подобные надувающимся и лопающимся пузырькам в темном океане равнодушия, никем незамеченные, недостойные внимания.

Мальчишка, торгующий газетами, выкрикивал: «Убийца из Боу готовится к казни!»

Кроула всего передернуло, его глаза незряче смотрели вслед мальчику. Наконец они наполнились слезами сочувствия.

— Дело народа,— сломлено пробормотал он.— Я верю в дело народа. Кроме него ничего нет.

— Питер, зайди, выпей чаю, не то простудишься,— окликнула его миссис Кроул.

Дензил зашел внутрь пить чай, и Питер последовал за ним.

* * *

В то же время вокруг дома министра внутренних дел, пребывавшего в городе, собиралась постоянно увеличивавшаяся толпа. Все хотели первыми услышать новость об отсрочке казни.

Дом охранялся кордоном полиции, так как присутствовала незначительная опасность народного бунта. Время от времени в толпе раздавались гул и крики. Один раз в окна дома даже полетели камни. Мальчишки-газетчики торговали специальными выпусками газет. Журналисты пробивались сквозь толпу, сжимая свои карандаши, готовые мчаться к телеграфу и сообщать новости своим издательствам, как только произойдет нечто особенное. Мальчишки с телеграфа постоянно прибегали с новыми угрозами, сообщениями, прошениями и призывами. Они со всех концов страны сыпались на несчастного министра внутренних дел, пытавшегося сохранять хладнокровие, просматривая объемную корреспонденцию последних дней и размышляя о наиболее важных письмах от «большого жюри». Письмо Гродмана, опубликованное в утренних газетах, протрясло его сильнее всего. Подвергнувшаяся научному анализу сыщика цепочка косвенных доказательств казалась не прочнее раскрашенного картона. Затем бедняга перечитал выступление судьи, и эта цепочка снова стала казаться вылитой из закаленной стали. Шум толпы с улицы доносился до него и был подобен отдаленному шуму океана. Чем громче становились крики толпы, тем старательней он пытался определить, какая из чашечек весов перевешивает в этом деле — вопрос жизни и смерти. Толпа все росла и росла, поскольку рабочий люд возвращался с работы. Многие из этих людей любили осужденного человека, попавшего в самые когти смерти, и бунтарский дух обуревал их. Небо было серым, наступала промозглая ночь, и тень виселицы подкрадывалась все ближе.

Внезапно по толпе стал распространяться какой-то невнятный ропот. Все перешептывались, но никто не знал, что происходит. Но что-то определенно произошло: кто-то прибыл. Мгновение спустя один из краев толпы взволнованно разразился судорожными криками приветствия, вмиг охватившими всю улицу. Толпа расступилась, и по дороге проехал крытый экипаж.

— Гродман! Гродман! — Закричали люди, рассмотревшие пассажира.— Гродман! Ура!

Сыщик выглядел спокойным и бледным, но его глаза сверкали. Он одобрительно взмахнул рукой, когда экипаж подъезжал к двери, прокладывая себе путь сквозь толпу, как каноэ рассекает воды. Гродман вышел, и констебли у входа вежливо пропустили его. Он властно постучал, и дверь осторожно приоткрылась (тут же к ней подбежал мальчишка-посыльный с телеграммой). Гродман решительно прошел вперед, назвал свое имя и настоял на встрече с министром внутренних дел по делу жизни и смерти. Люди, ближе стоявшие к двери, расслышали его слова и приветствовали их одобрительными криками; остальная толпа сочла это добрым предзнаменованием, и теперь воздух сотрясали всеобщие радостные восклицания. Эти возгласы звенели в ушах Гродмана даже после того, как дверь закрылась за ним. Репортеры бросились вперед. Возбужденные рабочие окружили экипаж и распрягли лошадь. Примерно дюжина энтузиастов затеяла борьбу за честь находиться на освободившемся месте между оглоблями. Толпа стала ждать Гродмана.

Гродман был препровожден в кабинет, где добросовестно работал министр. Отважный лидер протестующих был, вероятно, единственным человеком, которому нельзя было отказать в посещении. Когда он вошел, на лице министра внутренних дел, казалось, проявилось некое облегчение. Подчиняясь знаку своего начальника, секретарь министра забрал с собой только что пришедшую телеграмму в соседнюю комнату, где он работал. Излишне упоминать, что едва ли даже десятая часть корреспонденции министра когда-либо попадала ему на глаза.

— Вероятно, у вас есть веские основания для того, чтобы беспокоить меня, мистер Гродман? — почти радостно спросил министр.— Конечно, это касается Мортлейка?

— Разумеется, и причины у меня самые веские.

— Присядьте. И продолжайте.

— Не сочтите за дерзость, но вы никогда не интересовались толкованием свидетельских показаний?

— О чем это вы? — недоуменно спросил министр и добавил с меланхолической улыбкой: — Недавно мне пришлось этим заняться. Конечно, я никогда не был специалистом по уголовному праву, как некоторые из моих предшественников. Я едва ли могу говорить об этом, как о науке; для меня это не что иное, как вопрос здравого смысла.

— Прошу извинить меня, сэр, это самая тонкая и трудная из всех наук. Я бы даже сказал — это высшая из всех наук. Что есть индуктивная логика [40] , по утверждению, скажем, Бэкона и Милля [41] , как не попытка оценить значение свидетельств? Ведь это, так сказать, попытка пройти по следам Творца, которые тот оставил за собой. Творец — я говорю это со всем почтением — оставил мириады ложных следов на своем пути, но настоящего ученого они не сбивают с пути, и он продолжает раскрывать тайны природы. Толпы неучей видят лишь бросающиеся в глаза, очевидные факты, но проницательный человек понимает, что поверхностное впечатление нередко может оказаться обманчивым.

— Очень интересно, мистер Гродман, но в самом деле…

— Извольте выслушать меня, сэр. Толкование свидетельств — весьма тонкая наука, которая требует самого критического и квалифицированного умения учитывать факты, всестороннего понимания человеческой психологии. Но это предоставлено профессорам, которые даже не представляют, что на самом деле вещи являются не тем, чем они кажутся, и все обстоит совсем иначе; профессорам, большинство которых всего год протирали штаны за своими столами, и теперь считают, что обладают глубинными познаниями о сложных предметах и человеческой натуре. Если двенадцать таких профессоров посадить вместе, то они называются присяжными; если же одного из них взять отдельно, то он называется свидетелем. Дача показаний — то есть наблюдение за фактами — вверена людям, которые идут по жизни вслепую. Оценка показаний — право судить, важны ли они — вверена людям, которые, возможно, специализируются в отмеривании фунтов сахара покупателям. Помимо того, что они абсолютно не в состоянии выполнять свои роли — наблюдать или судить,— их наблюдения и их судейство подвержены влиянию всевозможных предрассудков.

— Вы критикуете суд присяжных.

— Необязательно. Я готов признать, что с научной точки зрения, как правило, существует всего два альтернативных варианта, и при равной вероятности правильности каждого зачастую все же принимается верное решение. Например, если в деле показания даются экспертами вроде меня, у присяжных появляется возможность взглянуть на дело наметанным глазом.

Министр внутренних дел нетерпеливо топнул ногой:

— Я не могу выслушивать абстрактные теории,— сказал он.— У вас есть новые конкретные доказательства?

— Сэр, все зависит от того, как подходить к этому вопросу. Как по-вашему, сколько процентов показаний должны быть абсолютно простыми, неприкрашенными фактами, «правдой, только правдой и ничем, кроме правды»?

— Пятьдесят? — спросил министр, с проблеском юмора в голосе.

— Но не пять. Я даже не говорю о провалах в памяти и врожденных дефектах наблюдательных способностей. Впрочем, в сегодняшней юриспруденции самыми удивительными и странными являются подозрительно точные воспоминания на суде некоторых свидетелей о датах и событиях, произошедших много лет назад. Бросаю вам вызов, сэр: скажите, что вы ели на ужин в прошлый понедельник? О чем именно вы говорили, что вы делали в пять часов вечера в прошлый вторник? Никто (если он не машина) не может этого помнить. Разве что, конечно, события эти были чем-то примечательны, но это уже единичные случаи. Весомое препятствие для верного восприятия показаний — элемент предубежденности во всех видах. Вам никогда не приходило в голову, сэр, что мы никогда не знакомимся ни с кем больше одного раза? В первый раз встречаясь с человеком, мы можем представить его себе таким, какой он есть; вторая наша встреча окрашена и видоизменена воспоминаниями о первой. Воспринимаем ли мы наших друзей такими же, какими их воспринимают посторонние люди? Наши комнаты, мебель, прочие вещи — видим ли мы все это таким же, каким их видит в первый раз посторонний человек? Может ли мать заметить уродство своего ребенка, или влюбленный — недостатки своей возлюбленной, даже если любому другому они бросаются в глаза? Можем ли мы видеть самих себя такими, какими нас видят другие? Нет — привычка и предвзятое отношение все меняют. Наше сознание, как правило, заставляет нас судить поверхностно. Глаза зачастую видят то, что хотят увидеть,— или же то, что они ожидают увидеть. Вы успеваете следить за моей мыслью, сэр?

Министр внутренних дел уже не так нетерпеливо кивнул ему. Его понемногу заинтересовывало то, что он слышал. Они почти не обращали внимания на шум снаружи.

— Могу привести вам конкретный пример. Мистер Вимп рассуждает о событиях, произошедших утром четвертого декабря. Он мыслит так: взломав дверь в комнату мистера Константа и увидев, что основная часть задвижки сломана, я сразу пришел к выводу, что ее сломал я сам. Теперь я признаю, что это было так, но в подобных вещах нельзя делать вывод, что мы двигаемся так же быстро, как нам видится или кажется. С другой стороны, когда вы видите огненное кольцо, создаваемое вращающейся горящей палкой, вы понимаете, что это иллюзия, и не верите в существование сплошного огненного кольца. Это не более чем ловкость рук фокусника. Увидеть — еще не значит поверить, что бы не говорили пословицы, но зачастую мы верим в то, что видим. Это не относится к маленькой догадке Вимпа в отношении двери, тут он был безнадежно неправ, как, впрочем, и абсолютно во всем остальном. Хотя дверь была надежно заперта на задвижку, я считаю, что заметил бы то, что сломал ее, выламывая дверь,— даже если она уже была бы сломана. Ни разу с четвертого декабря и до того момента, как хитроумный Вимп предположил такую возможность, это не приходило мне в голову. И если это произошло со мной, опытным сыщиком, который с наибольшей вероятностью обладает этим проявляемым человеческим разумом неискоренимым стремлением подмечать детали, то как этого можно ожидать от обычного свидетеля?