Тайна чудесных кукол
Шрифт:
Чуть поодаль, в огромном загоне из крепких бревен, томились чешуйчатые Касмарские слоны. Их разместили у самых окон, потому что вонь они распространяли нестерпимую; зато роста они были такого огромного и нрава такого дружелюбного, что от детишек не было отбоя. Они толкались в очереди, с вожделением глядя, как гигант поднимает на хоботе очередного счастливца и сажает себе на голову, прямо меж ушей. Чуть дальше – промышленные громадины, источавшие крепкий масляный дух, и таблички: «Шелкомотальная машина» и «Жаккардовый станок». Музыкальные шкатулки, горы разноцветного сахара, специи, инкрустированные ружья, заспиртованные в огромных банках эмбрионы…
Инга едва успевала восхищаться: таких чудес она еще не видала нигде. Послы и мастера выглядели чуть ли не курьезнее тех артефактов, достижений инженерной мысли и произведений искусства, которые они привезли с собой. Бледные и темнокожие, с лицами выпуклыми, как гомерические барельефы, и плоскими, как тарелки, остроносые, будто птицы, и совсем без губ – они казались пришельцами из чужих миров.
Мастер у стенда с цветными коврами был задрапирован в пестрые одежды до самых глаз. Узкая полоска кожи, открытая взглядам, переливалась сиреневым. Мужчина у соседней витрины щеголял голыми икрами и был закутан в одну-единственную тигровую шкуру. Женщина – подумать только! – в мужских брюках демонстрировала оснащенные моторчиками велосипеды.
– А, вот и ты!
Из толпы вынырнул как ни в чем не бывало Франц. Лицо его выражало неподдельный восторг.
– Видела поющих круссонов? Это что-то! А пузырьковые вафли пробовала? В том ряду раздают, пойдем скорее!
– Франц, помоги, – взмолилась Инга. – Надо бы ее увести, и поаккуратнее…
Принц глянул на куклу и нахмурился.
– А я уже совсем про нее забыл. Тут столько всего… Может, подождем? Она вроде и не буйная совсем. – Он хмыкнул. – Если не трогать. Лучше осмотримся, пройдемся…
Инга взмахнула свободной рукой. Ну вот! А все болтал про шпионов, про то, как они «сцапают куклу в два счета»… Тут принц вдруг охнул, нахлобучил кепку пониже и нырнул за драпировки ближайшего стенда. Инга потянулась к нему, но куклу из виду не выпускала.
– Ты чего? – шепнула она Францу.
– Там мой отец. Вон там.
Он указал на стойку с узорными вазами, и Инга не сразу разглядела за спинами гвардейцев – телохранителей короля.
Затянутый в парадный бело-золотой мундир, он наклонился над стендом с какими-то ростками. Те волновались, как водоросли на мелководье, будто силились ухватить Его Величество за бакенбарды. Рядом, придерживая закрытый зонтик, стояла королева: невысокая бледная женщина очень хрупкого телосложения. На ней было платье из алого шелка, обшитое кружевами, и шляпка с перьями в тон. Вид у нее был откровенно скучающий.
– Мама не любит мероприятия, – шепотом пояснил принц, выглядывая из-за драпировки. – Но открытие – это важно.
Инга слышала, что со здоровьем у Ее Величества не ладилось и жаркие дни она проводила в закрытой спальне, приложив ко лбу холодный компресс. Здесь же, в залах Ледяного дворца, несмотря на название, было душно, как в оранжерее.
– А вот этого типа она терпеть не может.
Франц указал на старика в красном министерском сюртуке. Тот держался по левую руку от короля и, старательно копируя жесты Его Величества, разглядывал живые водоросли.
– Министр иностранных дел. Фон Шефер. Говорят, что он дурак и подлиза, – скривился принц.
Министр Ингу интересовал мало.
– А вон идет кардинал Верниц. – Франц продолжал шептать из-за занавески. – Тоже неприятный тип…
Кардинал, одетый в сутану цвета перезрелой сливы, был таким тощим, что казалось, будто его раскатали в одной из гигантских машин, что громоздились в дальней части павильона. Взгляд у него был голодный, и шагал он, высоко вскидывая ноги, как механический петух, у которого кончался завод.
За ним проходил военный с пышными желтыми усами и бочкообразным пузом, которое едва умещалось под мундиром.
– А это генерал Рихтер, – бормотал принц. – Если я ему попадусь на глаза, то пиши пропало…
Генерала Инга тоже рассматривать совершенно не хотела, но внимание привлекла витрина за его спиной. На другой стороне, чуть не уткнувшись носом в стекло, стоял сгорбленный, одетый во все темное человек. Он делал вид, что рассматривает разноцветные камни, разложенные на бархате, но так и блестел глазами из-под котелка.
У Инги волосы на голове зашевелились. Горбун! Неужели это он, тот самый горбун, о котором судачили горничные? Но кто пустил его на Выставку, кто выписал ему приглашение? Или он, как и принц, свою карточку попросту украл?
Мимо, держась за ленточку, пробежали малыши в бурых платьицах, и человек в черном исчез. Кукла вдруг сплюнула, глядя куда-то в сторону:
– Вот ты где…
Инга не сразу разобрала, о чем говорила кукла. Но, быстро оглядевшись, поняла и на секунду невольно замерла. У стенда, разукрашенного цветными флажками, над механической балериной склонялся отец. Сколько же Инга потратила вечеров на эту пачку! Балерина развернулась, вскинув тонкие ручки, изогнулась, привстала на одной ноге и закружилась. Девушки, окружившие стайкой чудесную куклу, так и ахнули.
За спиной балерины тряс бубенчиками на колпаке, кланялся и жонглировал шут. Над этим механизмом отец провозился три месяца – шут упорно ронял мячики. Фокусник вынимал из цилиндра то белого кролика, то красного. Кролики тоже двигались: морщили носы и шевелили ушами. Инга их обшивала шерстью.
Вокруг прыгали и танцевали куклы помельче, а в самом центре отведенного отцу пространства возвышался клавесин. Зевак у стенда толпилось и без того выше всякой меры, но музыка привлекала издалека. А завидев, кто играет замысловатую мелодию, прохожие застывали как околдованные.
Длинноусого композитора отец делал больше года. И все это время в мастерской торчал клавесин – не этот, узорный и лакированный, а попроще. Но каждое утро начиналось с музыки, и музыкой же заканчивались вечера. Отец настраивал мелодии по такту, и кукольный композитор выводил одни и те же пассажи по сотне раз.
Композитор вскидывал локти, пальцы замирали над клавишами, убегали в верхние октавы, взлетали, падали аккордом в басах – казалось, репертуар у него неисчерпаем. Движения не повторялись, и создавалось впечатление, что играет живой человек. Инга, конечно, знала, что композитор умеет играть всего десять пьес, но за год соседства с этой куклой ей вполне хватило и десятка.
Отцовский стенд выглядел великолепно. На нем выставили всего лишь несколько образцов, а самое главное выступление, с Лидией, должно было состояться куда позже. Наверное, на той самой круглой сцене, которая сейчас пустует в конце главного прохода… Вот она, заслуженная слава ее отца. Нельзя такому мастеру просидеть всю жизнь под замком короля: весь мир должен знать не только его работы, но и его самого… Но отцу Выставка, кажется, не доставляла никакой радости. Он метался между куклами, подправляя то одно, то другое, и поминутно оглядывался, будто кого-то очень сильно боялся.