Чтение онлайн

– Погоди-ка, Хоакин, о каком письме речь?

– Как? Разве вы не ждете какой-то важной вести от того господина?

– От какого господина, Хоакин? Да объясни ты, ради бога!

– Как, разве вам ничего не говорит имя господина Дивера?

– У тебя письмо от Майкла?
– У меня перехватило дыхание.

– Да, но что с вами, Олех? На вас лица нет! Вам плохо?

– Все нормально, старина Хоакин, все просто прекрасно, дорогой ты мой Веласкес, не тот, который художник, а другой, такой славный Хоакин... Меня просто-таки закачало на волнах вспыхнувшей надежды, хотя, казалось, отчего можно было радоваться, если мексиканец даже не вытащил еще письма и я не прочел и первой строчки. Но нет, я догадывался, я чуял - письмо от Дивера и есть та самая ниточка...

– Пожалуйста, вот письмо.

Я буквально вырвал из рук Хоакина твердый заклеенный конверт с фирменным вензелем какой-то гостиницы, кажется, "Плаза", и, взглянув на свет, ничего не увидел - бумага была плотная, мелованная. Пришлось доставать из сумки перочинный ножик и осторожно взрезать край.

"Хелло, Олег!

Спешу сообщить Вам одновременно и грустную и радостную вести. Мишель Потье, знакомству с которым я обязан вам, Олег, оказался достойным уважения человеком. Он не только выполнил обещанное, но и сумел отстоять свое право быть честным. Ему угрожали и сулили огромные деньги, но он остался непоколебимым. Тогда они расправились с ним и с его делом: Мишель Потье лежит в госпитале Святой Марии, его состояние, если не критическое, то, по меньшей мере, тяжелое, и выздоровление будет не скорым, так, по крайней мере, уведомили меня врачи. Радостная же весть тоже связана с Мишелем Потье, оказавшимся, кроме вышесказанного, еще и удивительно прозорливым человеком, предусмотревшим различные варианты развития событий. Он спас - спас!
– код расшифрованного допинга, и теперь эта химическая формула у меня в руках и уже ничто и никто не помешает нам ее обнародовать - к глубочайшему, конечно же, разочарованию тех, кто хотел воспользоваться поистине чудовищными свойствами нового препарата.

Я вылетаю в Сеул 26 сентября рейсом "Пан-америкен" N_2461. Буду рад сразу увидеть вас!

Майкл Дивер

Акапулько, 16 сентября 1988 г."

– Хоакин, ты даже не догадываешься, какую новость ты мне привез! Спасибо!
– Я так сильно ударил мексиканца по плечу, что тот скривился от боли.

– Я всегда готов вам помочь, Олех!
– горячо заверил меня Хоакин. Выдержав паузу, он неуверенно спросил: - Это имеет какое-то отношение к Олимпиаде?

– Самое прямое, Хоакин! Как только можно будет поставить последнюю точку, я сообщу тебе такое, что наверняка попадет на первые страницы газет...

– И моей тоже?

– Непременно, Хоакин, нужно будет сделать эту информацию достоянием всего мира, это будет самым действенным средством борьбы с опаснейшим врагом спорта - допингом...

– Я буду ждать, Олег...

Мы отправились в Эм-Пи-Си. Без задержек миновали полицейский контрольный пост, повстречали на своем пути улыбчивого чина из службы безопасности, довольно сносно говорившего по-русски (он пару раз помогал мне разобраться в хитросплетениях улиц Сеула) - он заулыбался, точно увидел желанного родственника, поинтересовался, не нужна ли его помощь, и услышал отрицательный ответ, закачал вверх-вниз головой, точно извиняясь за собственную навязчивость. В кодаковском закутке на удивление было тихо и пусто, по-старчески чуть слышно ворчал титан с кипятком, девушки маялись без дела и одна из них - черноволосая и черноглазая вострушка взялась приготовить нам кофе. Мы с Хоакином плюхнулись в глубокие мягкие кресла и уставились в экран телевизора - передавали в какой уж раз за день скандал, разразившийся в "Джимнезиуме", где выступали тяжелоатлеты, и болгарский атлет был обвинен в применении допинга.

Мы разговорились с Хоакином о Володе Сальникове, чье появление в Сеуле восприняли как сенсацию. Я рассказал мексиканцу, как нелегко было этому 28-летнему парню, давным-давно пережившему не только вторую, но, пожалуй, и третью спортивную молодость; о том, как все отвернулись от него, и тренером вынуждена была стать только что окончившая институт физкультуры его жена, как перед самым отъездом в Сеул чуть ли не целиком сборная, подстрекаемая старшим тренером, восстала против включения олимпийского чемпиона-80 в команду, и лишь твердая позиция одного из зампредов Госкомспорта (не Гаврюшкина, нет!), на свой страх и риск взявшего пловца под защиту, открыла Сальникову дорогу на Олимпиаду.

– Олех, спортивный мир жесток, согласитесь со мной?
– подвел итог моему рассказу Хоакин.
– Конкуренция, а за ней еще и немалые деньги, причитающиеся за каждую олимпийскую медаль, разве это не корежит души молодых людей?

– Еще как! Но нельзя крайности, Хоакин, возводить в абсолют, потому что в любом виде человеческой деятельности - от научных открытий, любви до обычной рутинной работы - всегда найдутся "горячие точки", способные вызвать столкновения. Эволюция подразумевает победу сильного над слабым...

– Вот-вот, сильного над слабым! Выходит, спорт концентрирует, доводит до точки кипения человеческие страсти, учит быть жестоким?

– Нет, и еще раз нет! Спорт учит уважать соперника, учиться у победителя лучшему, что есть у него. Как правило, плохо кончают те, кто мошенничает, и не они определяют лицо спорта... чистого спорта, конечно.

– Вы имеете в виду - допинги?

– Да, в первую голову их, а потом - деньги, ведь ради них люди готовы убивать себя химическими препаратами... Заколдованный круг!

– Вот видите, Олег, - не унимался Хоакин.
– Большой спорт - вред, да и только!

– Да, он нередко оборачивается безжалостно - жестокой стороной к спортсмену, вчерашнему триумфатору, толкает его на преступления. Но разве справедливо из-за одной, пусть двух-трех, словом, небольшого числа паршивых овец бросать тень на весь спорт? Он с каждым днем будет нужнее, необходимее человеку в нынешнем, а тем паче в завтрашнем мире, где будет куда меньше естественного движения, где среда обитания потребует от человека максимальной выживаемости и силы - физической и нравственной, если он хочет остаться человеком! Нужно бороться против того, что губит спорт, что отталкивает от него людей. Особенно молодых!

7

Оставались сутки до прилета Майкла Дивера.

Я считал минуты, нетерпеливо вглядываясь в циферблат часов, старенькой "Победы" - память об отце.

Куда-то запропастился Алекс, телефон не отвечал ни ранним утром, ни глубокой ночью. Спросить было не у кого, тем паче нет-нет да проскальзывала в моей перегруженной голове предательская мысль: а не улетел ли Разумовский вообще из Сеула, от греха подальше? Догадка эта горьким ядом отравляла душу, хотя - если уж начистоту - имел ли я право обвинять Алекса в трусости? Он жил в _т_о_м_ мире, и на собственной шкуре, по его же выражению, - испробовал жестокие "прелести" неписаных законов подпольного мира наркобизнеса. Что мог поделать он, одиночка, против сплоченной мафии, где жизнь человека стоила ровно столько, какой тайной он владел?

Сердце болело, и я - вопреки своим правилам - нередко заглядывал в стеклянный пузырек с желтыми пилюлями валерьяны.

Помог Володя Сальников. Он провел меня в бассейн по чужому билету участника (парня успели "выслать" на корабль, что пришвартовался в гавани за полсотни километров от города, экономя на нем, неудачнике, не пробившемся в финал, валюту). Я вволю поплавал, чем, наверное, смущал юные дарования, стремительно проносившиеся мимо тихохода, тяжело таранящего воду. Спасибо, хоть не поинтересовались, откуда это я свалился на их голову.

Дейв Дональдсон тоже не появлялся. Правда, однажды вечером позвонил и предупредил, что будет отсутствовать некоторое время, но объяснять причину не стал. Впрочем, я был ему за это только благодарен: сам себе не находил места, буквально каждой клеточкой чувствуя приближающуюся развязку и, естественно, не без оснований опасаясь каких-то враждебных действий со стороны Питера Скарлборо. Чтоб не попасть в рискованную ситуацию, отказался от городского транспорта, признавая лишь автобусы прессы, где постоянно дежурили двое молодцов из службы безопасности - один отирался обычно рядом с водителем, второй - внимательно наблюдал за происходящим, выбрав местечко в последнем ряду кресел.