Чтение онлайн

– Недурно, недурно, Степан Осипович, а то спина затекла.

– Это с непривычки. Неделю назад вы едва пальцами перебирали по буквам, а теперь стучите как заправский машинист, - басовито хохотнул Макаров.

Сдержанный Васильев улыбнулся. Его, разумеется, нисколько не удивило в устах Макарова слово "машинист" - именно так именовались в России начала века работавшие на пишущей машинке: в ту пору это была сугубо мужская профессия.

Макаров поднялся, сделал шаг к двери, надел висящую рядом адмиральскую шинель с меховым воротником.

– Одевайтесь, Михаил Петрович, погуляем по станции.

Васильев молча поклонился и вышел. Салон-вагон состоял из кабинета, где сейчас работали Макаров и Васильев, двух купе, где они отдыхали, и гостиной, где они и их гости, если таковые случались, обедали. Адъютанты, вестовые и охрана размещались в соседнем вагоне. Остальные восемнадцать вагонов состава были с ремонтным оборудованием для поврежденных кораблей, а еще в четырех ехали петербургские рабочие-металлисты.

В тамбуре стоял матрос в длинной овчине, закутанный в башлык, при винтовке со штыком - часовой, война все-таки. Адмирал по привычке осмотрел матроса - все по форме, только вот эти противные валенки... Отродясь презирают их моряки. Вот и Макаров, и Васильев ходят в сапогах, хоть и надевают под них два шерстяных носка. Спустились по лесенке, сошли на снег.

– Какая красота, - сказал Макаров, оглядываясь на гигантские сосны, обступавшие со всех сторон небольшой станционный поселок.
– Вы ведь впервые в этих местах?

– Да, Степан Осипович, восточнее Урала бывать не доводилось.

– Моряк, понятное дело. А я тут, помнится, еще на санях езживал. Не успели построить железную дорогу вокруг Байкала, теперь по льду положили рельсы, будут, как встарь, лошадьми тащить через озеро.

– Ничего, это займет не более суток.

Пошли вдоль состава. У каждого вагона матросы-часовые отдавали им честь, адмирал и каперанг кланялись в ответ. Поодаль раздавались громкие веселые крики: это рабочие вышли из теплушек и с мальчишеским удовольствием возились, стараясь окунуть друг друга в сугроб.

– Веселятся, а скоро под огонь, - сказал Макаров.
– А мастера знатные, умельцы как на подбор.

– Да, слышал, они с Балтийского судостроительного.

– Не только. Завод казенный, начальником его генерал-майор-от-артиллери и Агапов, знакомы?

– Нет, но слышал - дельный инженер.

– Верно, и администратор толковый. Мы договорились, он отдал приказ, тут же две бригады с мастерами были составлены и отправлены. Но всех нужных специалистов не нашлось, я снесся с Путиловским - там кисло: да мы не можем отпустить мастеровых по пушкам и снарядам, у нас большие заказы артиллерийского ведомства... Поехал сам в правление завода, вызвали инженеров из пушечной мастерской - тоже руками разводят. И тут, вообразите, молодой человек один горячо выступает "за", я даже фамилию запомнил Рутенберг, еврей или выкрест, а такой патриот оказался.

– Не иначе как в деньгах заинтересован, - засмеялся Васильев, - только вот вопрос - наших или японских?

– Помилуйте, голубчик, при чем тут японцы. Но в конце концов убедил я дирекцию две дюжины лучших специалистов послать. Так и порешили. Тот же Рутенберг вызвался их отобрать и снарядить.

Раздались частые паровозные гудки.

– Пошли в вагон, - сказал Макаров, - сейчас начнут состав расцеплять.

На вагонах, в которых ехали питерские мастеровые, красовалась надпись: "40 человек, 8 лошадей". То были новейшие вагоны для воинских перевозок. Для солдат - нижние и верхние нары, спали по десять человек в ряд на соломенных матрацах, не просторно, однако отдохнуть можно. В центре печка, а у стены против раздвижной двери - параша. Ну, а лошади помещались по четыре в ряд, восемь конников спали на сене вместе с ними, как придется.

...Синеглазый рабочий с Путиловского лежал с открытыми глазами на верхних нарах. Несмотря на молодость он пользовался большим авторитетом среди своих товарищей. Выделялся он уже тем, что не пил и не сквернословил. Ну неверно, что пьянствовали все пролетарии, далеко не так. Но вот отвратительная ругань, как марево, висела над рабочими кварталами.

В те поры между рабочими и крестьянами отношения часто выяснялись с помощью кулаков. Зазорным это не считалось, а жалобы к мировому судье за разбитый нос или выбитые зубы общественное мнение осуждало: мужское, дескать, дело, чего там... Но лихих и крепких драчунов молчаливо уважали. В пушечной мастерской работал кузнец, роста среднего, а в плечах - истинно косая сажень, кулаки что арбузы. Был он горяч, особенно во хмелю, руки распускал охотно, спорить с ним тогда решались немногие.

Как-то на долгой стоянке развели костер, поели, некоторые выпили. Кузнец стал приставать к синеглазому слесарю, чтобы тот с ним выпил. Он вежливо, но твердо отказался. Оскорбившись, кузнец тряхнул его за рубаху, пуговицы отлетели разом. Синеглазый вывернулся и каким-то необычным движением своих не очень уж больших кулаков разом привел кузнеца в чувство. Сплюнув кровь, тот отошел, ругаясь. Потом ребята спрашивали синеглазого, как он научился так ловко драться, тот отвечал шутками.

Рядом с ним на нарах лежал слесарь Алексей, все звали его Алешкой. Был он рыжеват, широкоплеч, весел и прост. Трудяга умелый, он недавно стал напарником синеглазого и, хоть старше годами, очень того слушался, как будто тот был старшим. В долгой поездке времени было много, и Алешка часто приставал к товарищу с расспросами. Тот отвечал терпеливо и охотно, никак не подчеркивал своего превосходства. Вот и сейчас Алешка вдруг спросил:

– Я вот в деревне часто дрался, когда ходили стенка на стенку, но ты же городской, отчего так ловок в этом деле, кто тебя научил?

– Да просто занимался спортом, есть такое соревнование - бокс, англичане придумали, тот же кулачный бой, но без мордобития, в перчатках, и ниже пояса никак нельзя.

– Перчатки - это для бар, которые шибко грамотные.

– Не все баре, кто грамотен, - мягко поправил синеглазый.

– Так, вестимо, - охотно согласился Алешка, но опять спросил: - Откуда мне, к примеру, этим спортом заняться, где монету взять?

– А ты в кабак пореже заглядывай.

– Верно говоришь, да только...
– Алешка помолчал, как бы вспоминая что-то, потом сказал: - Вот наш молодой инженер Рутенберг, он с коньками приходит, не раз видел - стальные, на кожаных ботинках, идет поверх наших голов глядит, иудей.

– Люди делятся не по народности, а на пролетариев и буржуев, я тебе много раз говорил.

– Так ведь он-то и есть буржуй! Ручки в перчатках, воротничок беленький.

– Я тоже люблю перчатки и чистую одежду, а что в том худого, или я буржуй?

– Да нет, - простодушно смеялся Алешка, - какой ты буржуй! Но господское добро любишь, у тебя вот и сумка чудная какая-то!
– И он кивнул затылком в сторону их общего изголовья.

Там под соломенной подушкой стоял саквояж, взятый перед отъездом из Петербурга. Синеглазый как будто не слышал последних слов Алешки, так же лежал, заложив руки под голову.

– Свертки хранишь какие-то бумажные, - весело болтал Алешка, - запасы, что ли?

– Запасы, - улыбнулся синеглазый, - в Артуре пригодятся.

– Еда, что ли?

– Для кого как, - перестал улыбаться синеглазый.
– Давай сперва до Артура доедем. Ну, пора спать...

Из дневника Макарова Вадима Степановича (лейтенант флотилии Северного Ледовитого океана,

командир миноносца "Грозный", двадцать семь лет от роду).

"Открыл тетрадь, три месяца не делал записей. Даже в Рождество не подвел итог года, как делал это всегда. Так тошно, так тоскливо, так безысходно, что не только записывать, думать-то не хочется. Грех уныния гложет меня, как и всех нас, прости прегрешения наши, Господи!