Чтение онлайн

Но для начала попробуем разобраться, на каких «камнях», на каком фундаменте стоит перцептуальный аппарат сознания, строго охраняющий целесообразное, прагматическое здание тоналя. Ключевой набор идей, или стереотипов восприятия, мы, разумеется, не исчерпаем. Попытаемся охарактеризовать лишь основные. Во-первых, это непрерывность — идентифицируемый объект или его свойства не могут прекратить свою длительность, если это противоречит законам общего описания мира. Во-вторых, это ожидаемость (предсказуемость) — объект включается в сетку закономерностей, и восприятие его должно поддерживать принятую закономерность. Объект должен быть предсказуем в каждой отдельно взятой ситуации, т. к. каждая ситуация в описании мира обладает вполне определенным набором прогнозируемых вариантов развития. Иными словами, брошенный камень должен пролететь некоторое расстояние и упасть на землю. Если он вместо этого испарится в пространстве или улетит к звездам, тональ, по крайней мере, содрогнется. Фокус, надувательство, иллюзия — вот спасительные для него слова в подобных случаях. Третьей фундаментальной опорой "описания мира" можно назвать стабильность (повторяемость) образа. Кот не может превратиться в оленя, человек не может отрастить крылья, и если вы оставили на стоянке свой автомобиль, то вряд ли, вернувшись, обнаружите на его месте баллистическую ракету. Представьте, какая чушь полезла бы со всех сторон, если сегодня вода закипает при 100 градусах по Цельсию, а завтра — при 14 или 220? Если ваши любимые цветы сегодня — розовые, а завтра — серые в крапинку и т. д. и т. п.

В-четвертых, тональ изо всех сил цепляется за идею целостности. Он способен функционировать, если окружает себя полными (полноценными) образами, за которыми стоит синхронность или скоординированность сигналов, поступающих по разным сенсорным каналам (через зрение, слух, осязание, обоняние и даже вкус). С другой стороны, такая скоординированность неминуемо связана с идеей пространственно-временного континуума, чьи законы неоспоримы, в противном же случае «возмущенный» тональ объявляет забастовку и отказывается участвовать в перцепции вообще, либо (преодолев инстинкт самосохранения) разрушается, патологически сужается, избрав тот или иной тип регрессии. С последними случаями нередко имеют дело психиатры. Подумайте, как бы вы отнеслись к ясно видимому объекту, который имеет запах и вкус, но его никак невозможно пощупать? Или, наоборот, нечто невидимое, но жужжащее и вечно сующееся вам под ноги? Читайте психиатрические справочники — там вы найдете много «лестных» определений в свой адрес.

Каким образом дон Хуан обошелся с непрерывностью Кастанеды, мы уже вспоминали в предыдущем разделе. Превратившись на его глазах в дряхлого и слабоумного идиота, он подорвал веру тоналя в столь жизненно важную идею его бытия, что Карлос достиг "места без жалости": тональ забастовал всерьез и отказался "жалеть себя", т. е. попросту отказался на время от целесообразности своего существования. Ожидаемость (предсказуемость) событий подвергается со стороны дона Хуана и его эксцентричного «ассистента» дона Хенаро постоянным, многократным и достаточно грубым нападкам. Во-первых, предпринимая очередную атаку на крепкий тональ Кастанеды, дон Хуан всегда подчеркивает: "У меня нет никакого плана". Причем, для нас не имеет никакого значения, действительно ли маг «импровизирует», прислушивается к недоступному для нас "зову намерения" или вполне осознанно конструирует западню, согласно собственной культурной традиции. Главное — это неожиданность, остановка предсказуемости, нелепая «брешь» в описании мира. Он сбивает с толку и пользуется растерянностью тоналя, чтобы проиллюстрировать некие таинственные «обломки», чья ценность, быть может, и состоит только в том, что они чужеродны, они — извне, мистическая галька на берегу океана Реальности. Добиваясь этого, он любит пользоваться перцептивными контрастами: свет — тьма, звук — тишина и т. д. Сколько раз он в минуты самого глубокого затишья издавал пронзительные звуки, от которых кровь застывала в жилах, а потом снова требовал глубокой, почтительной тишины! И тогда случалось, что приходили "непостижимые вещи". Благодаря этим проказникам мир делается «непредсказуемым», как в знаменитых фантасмагориях Льюиса Кэррола. Например, существо из параллельного мира — «союзник» — настойчиво предлагается Кастанеде в качестве забавного посетителя, которого можно ожидать в любой момент.

"Теперь союзник непременно придет к тебе, независимо от твоего отношения к нему. Ты можешь сидеть без дела или думать о женщинах и вдруг — хлоп! — кто-то похлопает тебя по плечу. Обернешься — а сзади стоит союзник," — шутит (?) дон Хенаро. (II, 425)

"Ладно, — сказал я. — Что делает в таком случае воин?

Дон Хенаро подмигнул и почмокал губами, как бы подбирая подходящее слово. Он неотрывно смотрел на меня, потирая подбородок.

— Воин делает в штаны, — произнес он с величественной невозмутимостью, доступной только индейцу." (II, 425)

Абсурд, нелепость, возведенные в принцип эмоционально-чувственного отношения к разваливающемуся на глазах миру только и могут спасти тональ от окончательного хаоса. Мы как бы оставляем в стороне самую важную черту тоналя, с помощью которой он лелеет свою консервативность, свою хрупкую мощь и безусловную веру в собственную непогрешимость, — мы оставляем в стороне его чванливую серьезность, парадоксальным образом при помощи смеха оберегаем его от разрушения. Так или иначе, столкновение с союзником — серьезное испытание для человеческого тоналя. Потрясти разум, заставить его уйти в сторону, и все же сохранить его — особое искусство работы с союзником, явление которого — всегда разрушение ожидаемости (предсказуемости) ординарного описания. Это явление оказывает магу неоценимую помощь, давая возможность извлечь уникальный урок из восприятия элемента нагуаля среди яркого солнечного дня тоналя.

"Растения подводят ученика непосредственно к нагуалю, а союзник является одним из его аспектов. Мы действуем исключительно в центре разума вне зависимости от того, кем мы являемся, и откуда мы пришли. Разум способен естественно так или иначе брать в расчет все, что происходит в рамках его идеи мира. Союзник — это нечто такое, что находится вне его обозрения, вне царства разума. Это может наблюдаться только в центре воли в те моменты, когда наш обычный взгляд остановлен. Поэтому правильно было бы сказать, что это — нагуаль. <…>Маги научились после многих поколений использования растений силы отдавать себе отчет о своем взгляде на мир во всем, что происходит с ними. Я сказал бы, что маги, используя свою волю, добились расширения своих взглядов на мир." (IV, 247–248) (Курсив мой — А. К.)

Кто-нибудь хмыкнет и назовет все это "управляемой шизофренией". Какие еще «союзники», где они обитают и почему обычное осознание не имеет о них никаких свидетельств? В связи с этим, мне приходит на память известная среди этнографов история об одном малазийском племени в несколько сот человек, которое из-за горного обвала оказалось на века полностью изолированным от внешней цивилизации. Эти ребята питались подножным кормом, охотились на мелкую дичь, строили хижины из подручного материала — словом, пребывая на первобытном уровне развития, имели все необходимое для биологического выживания. Разумеется, у них сложилась собственная картина мира — несложная мифология, зачатки культуры, обрядность, религия и племенная социальная структура. Совсем недавно антропологи смогли проникнуть в этот "затерянный мир" — завал был расчищен и коммуникация возобновилась. И тут выяснился любопытный факт. Дело в том, что на протяжении последних десятилетий дважды в день (!) над заброшенной долиной на небольшой высоте пролетал пассажирский воздушный лайнер — там пролегал один из авиационных «коридоров», испещривших небо Азии после проникновения сюда мировых авиакомпаний. Так вот: ни один из туземцев за всю свою жизнь ни разу не только не видел бороздящую небеса "железную птицу", но даже не слышал поистине громоподобного рева его сверхмощных двигателей. Самолет «отсутствовал» в перцептивной картине мира малазийских «отшельников», из-за чего не мог восприниматься их сознанием вообще.

Пожалуй, самому жуткому переживанию подвергся Кастанеда, когда его изобретательные учителя решили слегка «поработать» с третьей фундаментальной опорой описания мира ординарного тоналя — со стабильностью (повторяемостью) образа. Если вначале дон Хуан ограничивался таинственными разговорами, путая растерянного антрополога заявлениями вроде "эта ворона — вовсе не ворона", "этот ветер ночью не является ветром", или, скажем, "бабочка, которая издает щелкающие звуки, — само знание", то в дальнейшем подобные «игры» приобретают куда более драматическую и впечатляющую окраску. Целые области мира разъидентифицируются, так и не обретя нового имени: "Ночью эти холмы перестают быть холмами." (III, 618) Затем Хенаро произвел с Карлосом ужасающий опыт по кардинальному разрушению идеи стабильности образа. В книге четвертой ("Сказки о силе") он при помощи мистического звука приводит Кастанеду к гребню скалы, где сидит, посмеиваясь и болтая ногами. Но стоило Карлосу отвернуться на долю секунды, как Хенаро исчез, хотя «физически» никак не мог этого сделать. Вновь погрузившись в определенное состояние восприятия, он опять увидел его на гребне скалы. Потом оба учителя производили мощные и ужасающие манипуляции с восприятием Кастанеды. Эти «эксперименты» вызвали разрушение тоналя в таких масштабах, что оно обратилось в подлинную агонию:

"Мое тело непроизвольно задрожало от напряжения. Я почувствовал себя так, будто меня захватило и втянуло в смертельную битву что-то, не дающее мне дышать. У меня не было даже страха. Скорее, какая-то неконтролируемая ярость овладела мной и достигла такой степени, что я рычал и визжал, как животное. <…>

Я почувствовал себя утомленным и безучастным. Было ощущение безразличия, и я не хотел ни думать, ни говорить с самим собой. Я чувствовал не испуг, а необъяснимую печаль. Мне хотелось плакать. <Дон Хуан> потребовал, чтобы я разговаривал с собой, потому что на этот раз внутренний диалог был отчаянно нужен. Я слышал, как он приказывает мне: "Разговаривай! Разговаривай!"

Губы сводила судорога. Мой рот двигался без единого звука." (IV, 93–94)

Разрушаемый тональ Кастанеды агонизировал. Это было подлинное умирание тоналя, утратившего основополагающие свои опоры. Подобно разочаровавшемуся во всем подростку, он не хотел жить и умирал вместе с языком. Юмор, с которым дон Хуан хлопочет вокруг «онемевшего» Карлоса, не снижает серьезности положения. В таких случаях может помочь только действительно искусный "реаниматор".

Менее опасным, но столь же решительным нападением на идею стабильности оказалась известная и многими любимая сцена с "исчезновением автомобиля". Мы не будем ее пересказывать, петому что она по сути повторяет тот же опыт с тоналем. Представление о том, что автомобиль можно запросто "убрать из этого мира", а потом так же безболезненно «вернуть» его обратно, вполне приемлемо для фантастического романа, но в сфере обыденного восприятия может положить конец безусловному торжеству привычного описания мира раз и навсегда.

Деструктивные элементы вводятся в описание мира настойчиво и целенаправленно. Можно предложить читателю самому обнаружить их повсеместное присутствие в тех уроках, которые дон Хуан преподавал Кастанеде на первых этапах обучения. Обычно его "безумные речи" и такие же "безумные действия" либо вводят читателя в недоумение, либо очаровывают мнимой мистичностью, так или иначе оставаясь необъясненными, непонятными, непостижимыми. «Нелепыми», как говорят скептики.

Даже целостность пространственно-временного континуума (быть может, последняя зацепка тоналя за свой узаконенный космос) безапелляционно прерывается вторжением нагуаля. То и дело Карлос попадает в «магическое» время — то удаляясь в переживания, что длятся в его жизни часами, а по хронометру — несколько минут, то "выпадая из потока" времени на мосту силы, где пытается справиться с новой для себя ролью лидера магического «отряда», забывая и вспоминая «куски» неизвестно когда прожитых ситуаций. Он долго не может прийти в себя после телепортации, произведенной с помощью дона Хуана в Мехико (тут уж и пространство и время теряют свою непрерывность). Словом, мир рушится, а на его обломках вырастает нечто безымянное, но очаровывающее и влекущее к себе.