Чтение онлайн

— К сожалению, нет. Она почти не разговаривает, а если и произносит какие-то слова, то обычно просто зовет Амалию. Я вам об этом уже рассказывала.

Мария Эмилия с состраданием посмотрела на Фаустину и ласково сжала ее руку, чтобы хоть как-то подбодрить подругу.

Амалию ждала еще более суровая судьба, чем ее бывшую хозяйку. Цыганку упрятали в тюрьму — так же как ее отца и дядю, — и теперь только ее одну обвиняли в убийстве графини де Вальмохады и священника Парехаса. Связи маркиза де ла Энсенады и усилия уже оправившегося от ран Тревелеса помогли исключить из этого уголовного дела Беатрис, а вот цыганку никто защищать не собирался. Психическое состояние Беатрис позволило не привлекать ее к ответственности за эти два преступления, и ее лишь в принудительном порядке поместили в монастырь — с надеждой, что она когда-нибудь выздоровеет.

— А мы можем на нее взглянуть? — спросила Фаустина, хотя и была уверена, что ей откажут.

— Как вы знаете, это не разрешено, но я вам настолько сочувствую, что сегодня отведу вас к ее келье. И вы сможете взглянуть на нее через маленькое окошечко.

— Вы так добры… — Фаустина с благодарностью улыбнулась.

— Спасибо вам, — добавила Мария Эмилия.

Раны на руках и ногах Фаустины уже почти зажили, однако при ходьбе ей приходилось опираться на трость.

Пока они шли по крытой галерее и затем по длинным коридорам, ведущим к кельям монахинь-затворниц, сестра Бегонья рассказывала о работе, выполняемой в этом монастыре, который, как и многие другие монастыри, жил не только за счет пожертвований, но и за счет труда его обитателей. Здесь изготавливали изысканные кондитерские изделия, пользовавшиеся спросом во всем Мадриде. Сестра Бегонья пообещала своим гостьям, что перед уходом даст им коробку пирожных, и Фаустина с Марией Эмилией с восторженным видом стали благодарить настоятельницу, однако их восторженность была вызвана скорее щедростью сестры Бегоньи, чем желанием попробовать пирожные, потому что уже никакие сладости не могли смягчить горечь, поселившуюся в их сердцах.

Фаустина никак не могла примириться с таким резким изменением в поведении своей приемной дочери. Ее природная доброта мешала ей понять, как Беатрис могла совершенно хладнокровно убить двоих хорошо знакомых ей людей и после этого не только не раскаяться, но и даже угрожать убить свою приемную мать. Фаустина не раз разговаривала об этом с Марией Эмилией, но той так и не удалось ей это объяснить. Хотя Мария Эмилия и рассказывала своей подруге о негативном влиянии на человеческую волю такого сильного чувства, как жажда мести, которая, несомненно, была доминирующим мотивом при совершении Беатрис этих преступлений, и признавалась, что и сама испытывала подобное чувство в самые критические моменты своей жизни, Фаустина так и не смогла принять эти объяснения.

Несколько недель назад они вдвоем дружно отвергли предложение королевского исповедника Раваго и инквизитора Переса Прадо изгнать из Беатрис нечистую силу. Эти два священника в один голос твердили, что только сам Сатана мог вселить такую злобу в душу молодой девушки.

Среди всех невзгод и злоключений, обрушившихся на Фаустину и ее друзей в последние несколько недель, произошло только одно событие, которое доставило ей радость и хоть как-то утешило ее: Хоакин Тревелес, который был едва ли не при смерти из-за многочисленных ран, полученных при схватке с Беатрис, сумел поправиться и уже попросил руки Марии Эмилии.

Узнав об этом, Фаустина подумала, что, даже несмотря на силу зла, любовь все равно находит себе дорогу, а потому она искренне порадовалась за свою подругу — хотя в ее сердце оставалось уже очень мало места для такого чувства, как радость.

— …и, как вы видите, в этом последнем коридоре находятся всего лишь две кельи — моя и Беатрис. А теперь я попрошу вас вести себя очень тихо, чтобы она не догадалась о вашем присутствии.

Сестра Бегонья очень осторожно открыла имевшееся в двери маленькое окошечко, через которое можно было заглянуть внутрь кельи.

Фаустина, не выдержав, первой припала к окошку. Она увидела, что Беатрис — в монашеском облачении, с распущенными волосами — сидит на стуле перед натянутым на мольберт холстом. Ее лицо освещал падающий из окна свет.

— Она рисует, — прошептала Фаустина Марии Эмилии и сестре Бегонье. — Девочка моя… Она такая тихая и спокойная…

Беатрис не почувствовала взгляда своей приемной матери, хотя думала в этот момент именно о ней. Ее кисточка скользила по холсту — Беатрис рисовала новую картину, очень похожую на ту, которую ей так и не удалось закончить.

Она услышала пение щегла за окном, а вместе с этим пением — и вкрадчивый голос, который шел откуда-то изнутри нее и говорил ей о ее предназначении в жизни, убеждая, что, если она выполнит это предназначение, навсегда избавится от страданий.

Она впилась взглядом в лицо одного из персонажей, изображенных на стоящей перед ней картине. На этой картине снова были нарисованы графиня де Вальмохада, отец Парехас, иезуит Кастро и она сама. А еще — ее приемная мать Фаустина, находившаяся в самом центре, то есть на том месте, которое в картине Веронезе занимала святая Юстина.

В ту трагическую ночь, когда арестовывали ее отца в доме маркиза де ла Энсенады, к ним явились пять человек — и на ее новой картине было пять человек, включая ее и Фаустину. Только трое из них уже вкусили сладость смерти. Остальных двоих — ее саму и ее приемную мать — ждала та же судьба. Как только Беатрис сумеет вырваться из этого заточения, она совершит задуманное.

Снова раздался вкрадчивый голос:

— Беатрис, у меня нет ни имени, ни лица. Я являюсь к тебе как твой господин. Ты должна слушаться меня и подчиняться моей воле. Если ты сделаешь это, то познаешь безграничный покой и твое сердце навсегда наполнится счастьем. Лицо, которое ты только что нарисовала и которое все еще не помечено крестом святого Варфоломея, станет твоим самым большим утешением. Ты — моя посланница, и как своей посланнице я поручаю тебе лишить эту женщину жизни, чтобы благодаря этому ты избавилась от своего горя.

Фаустина, Мария Эмилия и сестра Бегонья услышали, как из кельи донесся жуткий, невообразимый вопль, от которого у них в жилах похолодела кровь.

— В этом и заключается мое предназначение в жизни, любовь моя. И я клянусь, что полностью посвящу себя ему. Я ее убью.

Слова признательности

В первую очередь я хотел бы выразить свою признательность официальному летописцу города Мадрида дону Хосе дель Корралю, написавшему замечательную книгу под названием «Повседневная жизнь Мадрида в XVIII веке», которая позволила мне сделать это повествование более красочным. Полнота изложенных в данной книге сведений — вкупе со свойственной автору увлекательной манерой изложения — делает эту книгу весьма интересной для всех, кто хотел бы заглянуть в различные уголки Мадрида времен реформ Бурбонов.

Я также хочу упомянуть объемное научное исследование «Испанские цыгане» — посвященное цыганам в целом и цыганам, жившим в XVIII веке в частности, — которое было проведено доньей Марией Эленой Санчес и опубликовано издательством «Кастельоте». Без прочтения этого замечательного исследования мне было бы очень трудно понять суть репрессий, обрушившихся на цыган во времена правления Фердинанда VI.

Очень ценную информацию об этом бурном историческом периоде я также получил из труда «Испания XVIII века» историка Джона Линча и из сборника, составленного Рикардо Гарсия Карселем в сотрудничестве с Вирхинией Леон, Хайме Тортельей, Луисом Роурой и Бернардо Эрнандесом (я имею в виду сборник «История Испании: XVIII век», имеющий подзаголовок «Испания при Бурбонах») и выпущенного издательством «Катедра».