Тайна музея восковых фигур(изд.1965)
Шрифт:
Мне стало ясно: я был ей нужен. Женщина боялась остаться наедине со своим горем. Ей необходимо было говорить, все время говорить о нем, рассказывать всю свою жизнь, вспоминать подробности. Все равно, кому об этом рассказывать. Когда она говорила, ее муж, ее Рамон, снова был с ней. Как живой! Совсем как живой…
— А вчера во время похорон попали под ливень. Промокли все до нитки! И дети тоже. Боюсь, не захворали бы…
— Пожалуйста, расскажите мне о себе, о нем, о детях, — попросил я. — Рассказывайте с самого начала: где вы с ним познакомились, откуда он, как попал на работу в музей, какие у него были друзья, как проводил время?
Женщина закивала головой:
— Да, да! Я расскажу вам, все расскажу!
— Вы ведь родились в Мексике, миссис Монтеро, не правда ли? — попытался я ей помочь.
— Нет, сеньор. Мы с ним отсюда. С этой стороны.
«С этой стороны»! Я знал, конечно, что так говорят мексиканцы, родившиеся у нас, в Соединенных Штатах. Но впервые я уловил, сколько горечи, сколько тоски по «той стороне» звучало в этих словах.
— А поженились мы в Контрерас, — продолжала она. — Это такой городишко в штате Нью-Мексико. Рамон тогда работал на марганцевом руднике. Потом рудник закрыли, и мы всей семьей перебрались на Север. У нас тогда уже был Рамонсито — мой старший.
Потом она рассказала мне, как они жили, когда пятнадцать лет назад приехали в Нью-Йорк.
— Вы знаете, сеньор, — улыбнулась она своим воспоминаниям, — в ту пору мы никак не могли найти дешевую квартиру. И вот однажды Рамон мне говорит:
«В Гарлеме сдается совсем дешевая маленькая квартира. Пойдем посмотрим!»
«Но, Рамон, — говорю я ему, — господь с тобой, там же негры!»
«А что, мы хуже их, что ли? — отвечает он мне. — Идем, идем».
Ну, пошли. А управляющий тем домом, толстый такой негр, смотрит на нас и говорит:
«Нечего вам здесь делать. Вы не негры, проваливайте! Из-за вас наживешь еще неприятностей».
А Рамон ему по-испански:
«Пуэрто-Рико… мулато… — и тычет себя пальцем в грудь, а потом на меня и повторяет: — Мулата, мулата, Пуэрто-Рико…»
Но управляющий видит мои длинные косы, показывает на них и говорит:
«Мексикан, мексикан… Проваливайте отсюда!»
Тут, на наше счастье, появился один из жильцов, молодой кубинский негр. Он посмотрел на Рамона и говорит ему по-испански:
«Ты, друг, такой же мулат, как я — президент Соединенных Штатов! — А управляющему по-английски: — Одурел ты, что ли? Разве не видишь, что это полукровки из Санто-Доминго? Там у всех волосы прямые, как проволока. Эх, ты… Дожил до старости, а не знаешь таких простых вещей. А еще негр!»
Она вдруг рассмеялась звонко и весело и сразу помолодела.
— Ох, сэр, вы бы видели, какое виноватое лицо скорчил толстяк-управляющий! Рамон давился от смеха и едва не испортил все дело. И что же вы думаете? Сняли ведь мы квартиру! Так и прожили в Гарлеме целых пять лет. Да, пять лет. Это были совсем не плохие годы…
Миссис Монтеро умолкла, потом встала и подошла к окну. Я тоже.
На улице уже стемнело, стало малолюдно. На углу возле ярко освещенной витрины стоял на посту низкорослый плотный полисмен и от скуки играл своей дубинкой.
На углу возле ярко освещенной витрины стоял на посту низкорослый плотный полисмен…
— Я тут рассказывала полицейскому инспектору, — вдруг заговорила вдова совсем о другом, — что накануне того дня видела на улице Рамона с какой-то женщиной. Зачем только я это сказала? Теперь он подумает бог знает что. И без того многие считали Рамона черствым и бездушным. Но это же неправда, сеньор! Мне ли не знать… Он просто отвык разговаривать и смеяться, но меня и детей очень любил и заботился о нас. Теперь в газетах напишут… Мало ли с кем он мог стоять. Ведь нас здесь все знают. А на других женщин он никогда не обращал внимания. Пожалуйста, не пишите об этом… Ах, господи, я опять не то говорю! Какое это имеет теперь значение?
Она медленно вернулась на свое место, прижимая пальцы к вискам, словно силясь что-то вспомнить.
— Что же я хотела вам рассказать?.. Да! Я хотела вам рассказать, что в ту пору нам жилось очень трудно, но мы были молоды и не тужили. Потом Рамон нашел работу. Там же, в парке. Работа была постоянной. И тогда мы переехали сюда, в эту квартиру…
Она говорила долго, и голос ее звучал то глухо и грустно, то звонко и даже весело, но иногда вдруг умолкала на полуслове и обводила комнату удивленным взглядом, словно поражаясь, что все здесь выглядит так буднично и обычно, как всегда: из-под кровати высовываются ночные туфли мужа, висит на старом месте его плащ, лежит на комоде его бритвенный прибор… Ничего не изменилось. Ничего! Только сильно болит голова и в висках стучит кровь. Нет, это не кровь — как только наступает тишина, можно разобрать странное, нелепое слово. Оно повторяется мерно и настойчиво, как качание маятника: «Умер, умер… Умер, умер…»
«Нет, нет! Нужно говорить, нужно все время говорить, чтобы не дать проникнуть этому проклятому, холодному слову в сознание, в сердце! Иначе жить станет слишком страшно, невозможно…»
Когда я ушел от миссис Монтеро, уже занималась заря, но на улице по-прежнему было душно. Летом в Нью-Йорке светает рано, за короткую ночь каменные громады домов и асфальт мостовых не успевают остыть. Безлюдные грязные улицы с погашенными огнями реклам и слепыми окнами домов на рассвете казались старыми и жалкими.
— Хелло, сэр! — окликнул меня верзила полисмен. — Вы не скажете, который час? — Он бесцеремонно постучал своей дубинкой по стеклу наручных часов. — Боюсь, что мои небьюшиеся отстают.
Я ответил ему. Он удивленно выпятил нижнюю губу и, покачав головой, принялся играть своей дубинкой.
— Вы что, сержант, недавно заступили? — Я не мог оторвать глаз от замысловатых и каких-то уже мне знакомых движений полосатой палки полисмена.
— Кой черт недавно? Пять часов уже торчу без смены.
Вдруг мне представилась картина: я смотрю из окна квартиры Монтеро вниз и вижу на этом самом месте маленького, коренастого полисмена, который играет своей дубинкой. Маленького, коренастого полисмена…
— Неужели это вы стояли здесь часов в одиннадцать вечера?!
— Да, сэр! Можете смело заключить пари на что угодно, что это был я. А разве кто-нибудь утверждает обратное, сэр?
— Нет, — улыбнулся я. — Дело в том, что с высоты восьмого этажа вы мне показались совсем маленького роста… Спокойной ночи, сержант!
— Спокойной ночи, сэр! Ровно шесть футов и один дюйм! — крикнул он мне вдогонку.
«Ну конечно же, — подумал я. — Когда смотришь на людей с большой высоты, они всегда кажутся ниже ростом…»
И вдруг я остановился. Моя память воспроизводила сказанные по этому поводу слова Карригана:
«Если бы она была высокого роста, я бы и сам подумал, что это мисс Паризини. Та ведь тоже размахивает руками, когда разговаривает, но миссис Монтеро говорит, что ясно видела, как ее муж стоял с какой-то коротышкой».