Чтение онлайн

Далглиш прошел внутрь хибары и уселся на лавку возле стены. Ему все равно надо было допросить Мораг Смит, так какая разница, когда это делать.

— Знаешь, — сказал он, — я думаю, ты не права. Инспектор Бейли не подозревал тебя. Он мне сам говорил.

Она насмешливо фыркнула.

— Нашел кому верить, полицейским. Тебя что, твой папаша жить не учил? Он как пить дать подозревал меня. Этот чертов боров Бейли. Мой-то папаша мог бы порассказать тебе кое-что про полицию.

Несомненно, в полиции тоже могли бы многое рассказать о папаше, подумал Далглиш, но решил не развивать эту тему, она не сулила ничего хорошего. Само имя Бейли вызывало у Мораг желание ругаться, и она явно была настроена дать волю своему языку. Далглиш поспешил защитить коллегу.

— Инспектор Бейли только выполнял свою работу. Он не хотел расстраивать тебя. Я тоже полицейский и вынужден буду задавать вопросы. Мы все так делаем. Но я ничего не добьюсь, если ты не поможешь. Если Пирс и Фаллон убили, я должен выяснить, кто это сделал. Знаешь, они были совсем молодые. Пирс была, наверно, тебе ровесницей. Не думаю, чтоб им хотелось умереть.

Он не был уверен, как Мораг ответит на этот тонко сформулированный призыв к ее чувству справедливости, но видел, что ее маленькие колючие глазки пытливо всматриваются в него сквозь полумрак.

— Помогать тебе! — Ее голос был полон презрения. — Не морочь мне голову. Вашему брату незачем помогать. Вы и так знаете, где собака зарыта.

Далглиш задумался над этой неожиданной метафорой, но, за неимением свидетельств противоположного характера, решил, что она хотела сделать ему комплимент. Он поставил свой фонарик на лавку так, что его луч давал яркий круг света на потолке, поплотнее прижался спиной к стенке, а головой прислонился к мягкому, как подушка, толстому пучку рафии, [18] висевшему на гвозде над ним. Он чувствовал себя удивительно уютно.

— Ты часто сюда приходишь? — спросил он дружелюбно.

— Только когда мне плохо. — Ее тон подразумевал, что любая разумная женщина должна побеспокоиться о пристанище на такой случай. — Здесь можно побыть одной… По крайней мере, раньше так было, — добавила она с вызовом.

Далглиш почувствовал упрек.

— Прости. Больше я не приду.

— Чего уж там, против тебя я ничего не имею. Приходи, коли охота.

Тон был нелюбезный, однако в нем безошибочно угадывалась симпатия. Они немного помолчали — спокойно, по-дружески.

Прочные стены хибары окружали их, отгораживая этот островок неестественной тишины от завываний ветра. Воздух внутри был прохладный, но устоявшийся, с острым запахом дерева, керосина и перегноя. Далглиш огляделся. Домик был довольно благоустроенный. В углу лежала охапка соломы, у стены стояло еще одно старое плетеное кресло, похожее на то, в котором свернулась калачиком Мораг, и перевернутый ящик, накрытый клеенкой, который служил столом. На нем можно было различить контуры примуса. На одной из полок стоял белый алюминиевый чайник и две кружки. Когда-то садовник, наверно, использовал эту хибару не только как сарай для хранения инвентаря, но и отдыхал здесь во время работы весной и летом, подумал Далглиш, этот уединенный домик под сенью деревьев и птичьего щебета был, наверное, приятным пристанищем. Однако сейчас самый разгар зимы.

— Прости, что я спрашиваю, но разве в твоей комнате не было бы удобнее, когда тебе плохо? Там-то уж точно можно побыть одной?

— Там неуютно, в Найтингейле. И в сестринском общежитии тоже неуютно. Мне здесь нравится. Здесь пахнет, как у папаши в сарае на огороде. И никто не приходит по темноте. Все боятся привидения.

— А ты не боишься?

— Я в них не верю.

Вот вам основное доказательство здорового скептицизма, подумал Далглиш. Ты не веришь во что-то, следовательно, это не существует. Не мучимый фантазиями, ты можешь вознаградить свою убежденность хотя бы тем, что становишься бесспорным владельцем садового сарая, когда тебе плохо. Просто замечательно. Не следует ли поинтересоваться причиной ее огорчения, подумал он, и, может быть, посоветовать, чтоб она доверилась главной сестре? Неужели причиной таких исступленных рыданий и в самом деле были лишь знаки внимания со стороны Билла Бейли, неужели они вызвали столь горячее негодование? Бейли был хороший сыщик, но не всегда умел найти подход к людям. Нельзя позволять себе быть слишком требовательным. Каждый сыщик независимо от своего опыта знал, что это значит — невольно вызвать враждебность свидетеля. Если это произошло, черта с два вытянешь что-нибудь полезное из нее — а так обычно бывало с женщинами, — даже если неприязнь отчасти и подсознательная. Успех в расследовании убийства зависит в основном от того, сумеешь ли ты разговорить человека, сделать так, чтобы он захотел тебе помочь. Билл Бейли потерпел явную неудачу с Мораг Смит. Адам Далглиш тоже в свое время терпел неудачи.

Он вспомнил, что рассказал ему инспектор Бейли о двух горничных во время того короткого часового обсуждения, когда передавал дела.

«Они здесь ни при чем. Старуха, мисс Марта Коллинз, работает в больнице уже сорок лет и, если бы страдала манией убийства, это давным-давно проявилось бы. Ее больше всего беспокоит кража дезинфицирующего средства из уборной. Похоже, воспринимает это как личное оскорбление. Вероятно, считает, что несет ответственность за состояние уборной, а за убийство — нет. Что касается девушки, Мораг Смит, по-моему, она полоумная и упряма как осел. Она могла бы сделать это, но сколько ни думаю — не вижу причин. Насколько мне известно, Хедер Пирс ничем ее не расстроила. И, во всяком случае, у нее не было на это времени. Мораг перевели из врачебного корпуса в Найтингейл только за день до смерти Пирс. Как я понимаю, ей не слишком понравилась такая перемена, но вряд ли это повод для того, чтобы убивать учениц медучилища. И кроме того, девчонка не испугана. Упряма, но не испугана. Если она и в самом деле убила, сильно сомневаюсь, что вы когда-нибудь сможете это доказать».

Они все так же молчали. Он не горел желанием вникать в ее горести и подозревал, что ей просто-напросто захотелось хорошенько выплакаться. Для этого она и укрылась в свой тайник и имела право побыть наедине со своими переживаниями, даже если физическое уединение было нарушено. Он сам был очень скрытным человеком и потому не имел склонности интересоваться чужими переживаниями, хотя многие люди тешат себя иллюзией, что таким образом проявляют участие. Он же редко проявлял участие. В нем всегда жил интерес к людям, и никакие их поступки больше уже не удивляли его. Однако он не вмешивался. Вполне понятно, что ей мог понравиться сарай, напоминавший своим запахом о доме.

До него вдруг дошло невнятное бормотание. Она вернулась к перечислению своих горестей.

— И все-то глядел на меня, прям мочи нет. И все время спрашивал одно и то же. Да еще задавака. Сразу видно: больно много о себе воображает. — Она вдруг повернулась к Далглишу. — А ты приставать не будешь? — спросила она.

Далглиш ответил со всей серьезностью:

— Да нет. Я не в том возрасте, чтобы приставать, когда замерз и устал. В мои годы нужен домашний уют, чтобы заниматься этим с удовольствием для партнера и с честью для себя.

Она посмотрела на него то ли с недоверием, то ли с сочувствием.

— Ты не такой уж старый. А за платок спасибо.

И, последний раз с силой высморкавшись, протянула ему платок. Удержавшись от искушения незаметно бросить его под лавку, Далглиш сунул платок в карман. Он было поднялся, чтобы идти, когда вдруг краем уха услышал ее последние слова.

— Что ты сказала? — спросил он как можно более спокойным тоном, стараясь не выказать излишнего любопытства.

— Я сказала, — ответила она угрюмо, — что он так и не узнал, что я пила молоко, чтоб он пропал. Я ему ничего не сказала.

— Ты что, имеешь в виду молоко, которое стояло в демонстрационной комнате? А когда ты его пила?

Он старался говорить как бы между прочим, словно его это мало интересовало. Но сознавал, что в хибаре стало совсем тихо и что пара колючих глаз уставилась на него. Неужели она действительно не соображала, что она ему говорит?

— Это было в восемь часов, может, минутой раньше. Я зашла в демонстрационную поглядеть, не там ли оставила свою банку с полировкой. А на тележке стояла эта бутылка с молоком, и я отпила немного. Совсем чуточку.