Тайна Найтингейла
Шрифт:
— Похоже, вы ужасно устали и замерзли. Садитесь поближе к огню.
Он подошел и прислонился к камину, боясь, что если сядет, то уже не сможет подняться. Но каминная доска казалась шаткой, мрамор — скользким как лед. Он опустился в кресло и смотрел, как она, встав на колени на коврик перед очагом, подложила сухого хворосту на еще теплую после вчерашней топки золу. Хворост вспыхнул живым пламенем. Она добавила несколько кусков угля, затем, не вставая с колен, достала из кармана плаща письмо и протянула ему.
Незапечатанный голубой конверт, на котором круглым детским, но твердым почерком было написано:
«Любому заинтересованному лицу».
Он вынул письмо. Дешевая голубая бумага, самая простая, нелинованная, но строчки письма были такие ровные, что, по-видимому, покойница использовала линованный трафарет.
«Я убила Хедер Пирс и Джозефин Фаллон. Они узнали кое-что о моем прошлом, что их не касалось, и угрожали мне шантажом. Когда сестра Гиринг позвонила мне и сообщила, что Фаллон заболела и ее госпитализировали, я знала, что Пирс будет играть роль пациента вместо нее. В тот день рано утром я взяла бутыль с дезинфицирующим средством и наполнила им пустую молочную бутылку из сестринской подсобки. Аккуратно запечатала бутылку крышкой и положила ее в свою гобеленовую сумку, с которой пошла на завтрак. Все, что мне надо было сделать, — это незаметно зайти в демонстрационную после завтрака и заменить на тележке бутылку молока на бутылку с ядом. Если бы в демонстрационной кто-то был, я бы нашла предлог и постаралась бы сделать все другим способом и в другое время. Но в комнате никого не было. Я отнесла молоко наверх, в сестринскую подсобку, а пустую бутылку из-под дезинфицирующего средства выбросила из окна ванной.
Я находилась в оранжерее, когда сестра Гиринг показывала банку с никотиновым опрыскивателем для роз, и вспомнила о ней, когда надо было убить Фаллон. Я знала, где хранится ключ от оранжереи, и надевала хирургические перчатки, чтобы не оставить отпечатки пальцев. Влить яд в стаканчик с виски, пока Фаллон была в ванной, а питье остывало на ее тумбочке, было легче легкого. Ведь порядок ее действий перед сном никогда не менялся. Я собиралась подержать банку у себя, а потом поставить ее к ней на тумбочку, чтобы создалось впечатление, что она совершила самоубийство. Я понимала, что при этом важно оставить отпечатки ее пальцев на банке, но это не представляло бы труда. Мне пришлось изменить план, потому что около двенадцати позвонил мистер Кортни-Бриггз и вызвал меня в отделение. Я не могла нести банку с собой, потому что в отделении было бы невозможно все время держать сумку при себе, а оставлять ее в комнате мне показалось небезопасным. Тогда я спрятала ее в ведре с песком напротив комнаты Фаллон с намерением извлечь ее оттуда и поставить на тумбочку, когда вернусь в Дом Найтингейла. Но этот план также провалился. Когда я поднялась по лестнице, двойняшки Берт вышли из своих комнат. Сквозь замочную скважину было видно, что в комнате Фаллон горит свет, и двойняшки сказали, что они отнесут ей чашку какао. Я думала, что тело будет обнаружено ночью. Мне ничего не оставалось, как подняться к себе в комнату и лечь спать. Я лежала в постели, ожидая в любую минуту услышать, как поднимется шум. Меня терзали сомнения: то ли двойняшки передумали насчет какао, то ли Фаллон заснула, не выпив свое виски с лимоном. Но спуститься вниз и проверить я не решилась. Если бы я смогла оставить банку с никотином возле постели Фаллон, никто бы и не подозревал, что ее убили, а я совершила бы два идеальных преступления.
Мне нечего больше добавить, кроме того, что никто не знал о моих намерениях и никто не помогал мне.
— Разумеется, это ее почерк, — сказала Мэри Тейлор. — Я нашла письмо у нее на каминной полке, когда, позвонив вам, пошла проверять, все ли в безопасности. Но неужели это правда?
— О да, это правда. Она убила их обеих. Только убийца могла знать, где была спрятана банка с никотином. Было совершенно ясно, что вторая смерть по замыслу убийцы должна походить на самоубийство. Тогда почему банка не была оставлена на тумбочке? Так могло случиться только потому, что убийце помешали в осуществлении ее плана. Сестра Брамфетт была единственной из Дома Найтингейла, кого в ту ночь вызывали в отделение и кому помешали по возвращении зайти в комнату Фаллон. С самого начала подозрение упало на нее. Бутылку с ядом нужно было приготовить в спокойной обстановке, и это должен был сделать кто-то, кто имел доступ к молочным бутылкам и к дезинфицирующему средству и кто мог незаметно носить при себе эту смертельную отраву. Сестра Брамфетт повсюду ходила со своей знаменитой гобеленовой сумкой. Ей не повезло в том, что она случайно взяла бутылку с крышкой не того цвета. Интересно, заметила ли она это сама? Но даже если заметила, у нее не было бы времени поменять крышку. Весь план был рассчитан на то, чтоб в одну секунду поменять бутылки. Ей оставалось надеяться, что никто не обратит внимания на такую деталь. Так все и получилось. Есть еще одно обстоятельство, которое выделяет ее из числа прочих подозреваемых. Она единственная, кто не был свидетелем смерти ни одной из девушек. Она не могла поднять руку на Фаллон, пока та была ее пациенткой. Для нее это было бы невозможно. И в обоих случаях она предпочла не присутствовать на месте убийства. Надо быть психопатом или профессиональным убийцей, чтобы добровольно наблюдать, как умирает твоя жертва.
— Мы знаем, — сказала мисс Тейлор, — что Хедер Пирс была потенциальной шантажисткой. Интересно, какой достойный сожаления случай раскопала она в безотрадном прошлом бедняжки Брамфетт, чтобы потешить свое тщеславие?
— Думаю, вам это так же известно, как и мне. Хедер Пирс узнала о фельзенхаймской истории.
Казалось, она оцепенела. Присев у самого его кресла, она молча смотрела куда-то в сторону. Потом повернулась и взглянула на него.
— Понимаете, она была невиновна. Брамфетт подчинялась авторитарной власти, была приучена считать безоговорочное послушание первейшим долгом медсестры. Но она не убивала своих пациентов. Вердикт того суда в Фельзенхайме был справедлив. А если и не справедлив, то все равно, это вердикт по всем правилам, учрежденный законом. Официально она невиновна.
— Я здесь не для того, чтобы ставить под сомнение вердикт Фельзенхаймского суда, — сказал Далглиш.
Казалось, она не слышит его; словно пытаясь заставить его поверить, она настойчиво продолжала:
— Брамфетт рассказала мне об этом, когда мы вместе учились в Недеркаслской клинике общего профиля. Почти все детство она прожила в Германии, а ее бабушка была англичанкой. После суда ее, естественно, освободили, и через некоторое время в 1944 году она вышла замуж за английского сержанта Эрнеста Брамфетта. Деньги у нее были, и, конечно, это был брак по расчету, только для того, чтобы выбраться из Германии и переехать в Англию. Бабушка ее к тому времени уже умерла, но у нее оставались связи с этой страной. Она приехала в Недеркасл, устроилась там санитаркой и проявила себя настолько способной, что через полтора года без труда уговорила главную сестру принять ее в медучилище. Она не случайно выбрала ту больницу. Там явно не стали бы чересчур копаться в чьем-то прошлом, тем более в прошлом женщины, которая оказалась достойным работником. Больница размещается в огромном викторианском здании, всегда переполнена, вечно не хватает персонала. Мы с Брамфетт вместе закончили училище, вместе прошли курс акушерской подготовки в тамошнем родильном доме и вместе переехали на юг, в больницу Джона Карпендара. Я знаю Этель Брамфетт почти уже двадцать лет. И видела, как она беспрерывно старается искупить все то, что творилось в лечебнице Штейнхоффа. Она была тогда совсем девчонкой. Мы не знаем, что происходило с ней в детские годы в Германии. Мы только знаем, что эта взрослая женщина сделала для больницы и для своих пациентов. Прошлое не имеет к этому никакого отношения.
— До тех пор пока наконец не случилось то, чего она в глубине души боялась больше всего. Пока кто-то из прошлого не узнал ее, — сказал Далглиш.
— Тогда получается, что все эти годы усилий и упорного труда прошли впустую, — возразила она. — Я еще могу понять, почему она считала необходимым убить Пирс. Но при чем тут Фаллон?
— Тому есть четыре причины. Прежде чем заговорить с сестрой Брамфетт, Пирс нужны были какие-то доказательства истории, рассказанной Мартином Деттинджером. Очевидным способом получить их было обратиться к документам суда. Поэтому она попросила Фаллон одолжить ей читательский билет. Она ездила в Вестминстерскую библиотеку в четверг и потом еще раз в субботу, когда ей смогли выдать книгу. Должно быть, она показала ее сестре Брамфетт, когда разговаривала с ней, и, наверное, сказала, у кого взяла читательский билет. Рано или поздно Фаллон попросила бы вернуть его. Очень важно было, чтобы никто не смог выяснить, зачем Пирс понадобился билет или как называется книга, которую она брала в библиотеке. Это один из нескольких существенных фактов, которые сестра Брамфетт предпочла опустить в своем признании. Заменив бутылку молока бутылкой с ядом, она поднялась наверх, взяла библиотечную книгу из комнаты Пирс и прятала ее в пожарном ведре до тех пор, пока у нее не появилась возможность анонимно вернуть ее в библиотеку. Она прекрасно знала, что Пирс не выйдет живой из демонстрационной комнаты. Характерно, что она использовала тот же самый тайник и потом, для банки с никотином. Сестра Брамфетт не отличалась богатым воображением.
Впрочем, сложности с библиотечной книгой не главная причина убийства Фаллон. Были еще три причины. Она хотела запутать следы, представить все так, будто в жертву изначально предназначалась Фаллон. Если Фаллон умрет, то остается вероятность, что Пирс была убита по ошибке. Ведь именно Фаллон должна была по списку играть роль пациента в то утро, когда проводилась инспекция. Фаллон была более вероятной жертвой. Она была беременна: одно это уже может служить мотивом. Сестра Брамфетт ухаживала за ней и, видимо, могла узнать или догадаться о ее беременности. Не думаю, чтобы сестра Брамфетт могла не заметить какие-либо симптомы в состоянии своих пациентов. И тогда возникала возможность считать Фаллон ответственной за смерть Пирс. В конце концов, она ведь призналась, что возвращалась в Дом Найтингейла в то утро, когда произошло убийство, но отказалась объяснить причины. Она могла отравить питательную смесь. А потом, мучимая угрызениями совести, наложить на себя руки. Такое толкование очень хорошо объясняло бы загадку обеих смертей. С точки зрения больницы это весьма привлекательная версия, и многие из ваших коллег предпочитают верить в нее.
— А последняя причина? Вы сказали, что их четыре. Она хотела избежать расспросов по поводу читательского билета, хотела навести на мысль, что жертвой должна была стать Фаллон, но, с другой стороны, хотела свалить на Фаллон вину в смерти Пирс. Какова же четвертая причина?
— Она хотела защитить вас. Всегда старалась. В первом случае это было нелегко сделать. Вы находились в Найтингейле; вы имели такую же возможность отравить смесь, как и любой другой. Но по крайней мере она могла обеспечить вам алиби на время смерти Фаллон. Вы благополучно пребывали в Амстердаме. Вы явно не могли убить вторую жертву. Следовательно, почему вы должны быть виноваты в смерти первой? С самого начала расследования я решил, что эти два убийства взаимосвязаны. Предположить наличие двух убийц одновременно в одном доме означало бы слишком большую степень совпадения. А это автоматически исключало вас из числа подозреваемых.
— Но почему вообще кто-то мог подозревать меня в убийстве этих девушек?
— Потому что мотив, вменяемый в вину Этель Брамфетт, не имеет смысла. Вдумайтесь. Умирающий на какой-то миг приходит в сознание и видит склонившееся над ним лицо. Он открывает глаза и сквозь боль и горячечный бред узнает женщину. Сестру Брамфетт? Вы бы узнали лицо Этель Брамфетт через двадцать пять лет? Некрасивой, заурядной, неприметной Брамфетт? Есть только одна женщина из тысяч и тысяч, чье лицо столь прекрасно и необыкновенно, что его можно узнать, увидев хотя бы мельком, даже через двадцать пять лет. Ваше лицо. Это не сестра Брамфетт, а вы — Ирмгард Гробел.
— Ирмгард Гробел умерла, — сказала она спокойно.
Словно не слыша ее, он продолжал:
— Ничего удивительного, что Пирс ни на минуту не подозревала, что Гробел — это вы. Вы ведь главная сестра, и почти религиозное благоговение ограждает вас от малейшего намека пусть на простую человеческую слабость, не говоря уж о грехе. Для нее было психологически невозможно представить вас убийцей. Кроме того, подействовали еще и слова, произнесенные Мартином Деттинджером. Он сказал, что это была одна из старших сестер. Думаю, вам понятно, почему он ошибся. Раз в день вы обходите все палаты в больнице, разговариваете почти со всеми пациентами. В лице, склонившемся над ним, он ясно увидел не только лицо Ирмгард Гробел. Он увидел женщину, облаченную, по его представлениям, в форму старшей сестры: короткая накидка и широкая треугольная косынка, какие носили в подразделениях военно-санитарной службы. В его одурманенном лекарствами мозгу эта форма связывалась с образом старшей сестры. Она до сих пор связывается с образом старшей сестры для любого, кто лечился в военном госпитале, а уж он-то провел в этих госпиталях многие месяцы.
— Ирмгард Гробел мертва, — повторила она спокойно.
— Итак, он рассказал Пирс примерно то же самое, что рассказывал своей матери. Миссис Деттинджер это не особенно заинтересовало. Да и какое ей до этого дело? Но потом она получила счет из больницы и решила таким способом сэкономить себе несколько фунтов. Если бы не алчность мистера Кортни-Бриггза, я сомневаюсь, что она предприняла бы какие-то действия. Но она предприняла, и Кортни-Бриггз получил интригующую информацию, которая, по его мнению, стоила того, чтобы потратить на ее проверку время и силы. Мы можем только догадываться, о чем думала Хедер Пирс. Наверное, испытала такое же торжество и ощущение собственной власти, как и тогда, когда увидела Дэйкерс, нагнувшуюся, чтобы поднять банкноты, которые упали на дорожку перед ней. Только на этот раз в ее власти оказался бы человек гораздо более важный и значительный, чем ее однокашница. Ей даже не пришло в голову, что пациент мог иметь в виду другую женщину, а не старшую сестру, которая за ним ухаживала. Однако она понимала, что нужно раздобыть доказательства или хотя бы удостовериться в том, что это не галлюцинация и не ошибка Деттинджера, который ведь был при смерти. И она потратила половину своего выходного в четверг на то, чтобы съездить в Вестминстерскую библиотеку и попросить там книгу о Фельзенхаймском процессе. Им надо было запрашивать книгу в другой библиотеке, и Пирс приехала за ней еще раз в субботу. Думаю, она почерпнула из этой книги достаточно, чтобы убедиться, что Мартин Деттинджер знал, о чем говорил. Я думаю, она поговорила с сестрой Брамфетт в субботу вечером, и сестра не стала отрицать обвинения. Интересно, какую цену запросила Пирс? Разумеется, ничего такого банального, понятного или предосудительного, как непосредственная плата за ее молчание. Ей нравилось ощущение власти, но еще большее удовольствие она получала, следя за незыблемостью моральных устоев. Скорее всего, в воскресенье утром она написала секретарю Общества помощи жертвам фашизма. Сестре Брамфетт пришлось бы платить, но деньги пересылались бы регулярно на счет общества. Пирс была мастерица придумывать наказания, соответствующие совершенным преступлениям.