Чтение онлайн

Но Ушаков уже успел вернуть себе обычную улыбку.

— А, господин сержант, — тихо начал он, — вы уже и здесь занялись душегубством. Теперь-то я вижу, каков ваш нрав.

— Мне все равно, — хрипло ответил Павлуша, — я знаю, отсюда никто не выходит живым. Делайте со мной, что хотите… Пустите его…

— Да что ты, приятель, — ответил Ушаков, — виданное ли дело, чтобы по слову преступника ослобонить другого преступника.

— Павлуша! Павлуша! — с тихим стоном произнес Артемий Никитич.

Слезы текли по его лицу. Лицо сильно покраснело. Его голова была туго прикручена к кобыле правой щекой.

И опять бешенство наполнило грудь Павлуши. Но он сдержался.

— Сжальтесь, — заговорил он, слегка поднимая закованные руки, — сжальтесь! Пытайте меня, если это надо. Он стар и дряхл…

— Павел, — раздался снова тихий, но твердый и повелительный голос, — негоже так унижаться. Встань!

— Ишь, какой ласковый стал, — с насмешкой проговорил Ушаков, — удушить не удалось, так в ногах валяешься, как холоп какой. Все-то вы таковы.

Павлуша с трудом поднялся на ноги.

— Да, — сказал он, — я унизился перед тобой, старым кровожадным псом, холопом и заплечным мастером. Но я унизился за старика, коего чту и люблю, как родного отца.

Хотя судороги подергивали лицо Ушакова, он все же хихикнул.

— Еще бы не любить, чай, племянница у него-то молоденькая да кругленькая.

Старик умоляюще взглянул на Павлушу, и тот понял его взгляд. Он сдержался и промолчал.

— Довольно, однако, о таковом поведении сержанта будет доведено до сведения его светлости, — проговорил Ушаков, — а теперь начнем.

Лицемерное выражение добродушия и ласковости исчезло с его лица, словно кто сдернул с него надоевшую маску, и оно показалось во всей своей природной отвратительности. Маленькие глаза засверкали, как у озлобленной крысы, верхняя губа поднялась, обнажая гнилые черные зубы, ноздри расширились. Голос вырывался с хрипом и свистом из его сведенного судорогой бешенства горла. Даже привычные мастера оробели.

— Ну, теперь сознавайся, — обратился он к сержанту.

— Мне не в чем сознаваться, — ответил сержант. — Умирать не дважды, не виновен я перед великой государыней.

— Хорошо, — прошипел Ушаков. — Начинай! — и он махнул рукой палачам.

В одно мгновение взвились длинники и со свистом опустились на желтую, худую спину Артемия Никитича. Спина окрасилась кровью. Глубокий протяжный стон вырвался из груди старика.

— Стой, стой! Остановитесь, палачи!.. Останови их, изверг, — закричал, не ломня себя, Павлуша, гремя цепями и шатаясь на ногах.

По знаку Ушакова мастера отодвинулись на шаг.

— Ну? — спросил Ушаков.

Павлуша едва держался на ногах.

— Он невинен, — собирая последние силы, сказал Павлуша, — казните меня, я…

Ушаков жадно слушал. Писцы приготовили перья.

Но, сделав нечеловеческое усилие, Кочкарев поднял голову и с искаженным лицом, страшно глядя на Павлушу, прохрипел:

— Молчи! Прокляну и тебя, и Настасью! Слышишь, молчи!

Его голос звучал дикой энергией.

— Заткните ему рот, — закричал Ушаков.

Мастера бросились к Кочкареву. Но его губы были уже плотно сжаты, глаза закрыты.

— Говори, — продолжал Ушаков, обращаясь к сержанту.

Тот с ненавистью и презрением посмотрел на него и отвернулся.

— Еще, — закричал Ушаков. Длинники взвились.

Все запрыгало в глазах Павлуши, завертелся, как волчок, Ушаков, заплясала дыба, завертелись колеса, пламя горна охватило весь подвал, и Павлуша с тихим стоном, загремев цепями, как труп, упал на каменный пол…

— Ваше высочество, — почтительно говорил Лесток, стоя перед цесаревной Елизаветой Петровной, — приближается второй случай, когда вы можете воспользоваться вашими прирожденными правами.

Елизавета Петровна покачала головой, украшенной, как короной, массою русых волос. В ее больших прекрасных глазах на мгновение сверкнуло пламя. Но прошел миг, улыбка заиграла на ее полных румяных губах, и она ласково, но твердо ответила:

— Дорогой мой Лесток, вы вечно увлекаетесь. Ваша горячая французская голова вечно создает несбыточные планы. Нет, не мне, дочери Великого Петра, пускаться в авантюры.

При последних словах она встала во весь рост. Она была несколько полна, но ее вид был величествен и стан строен.

— Не из рук Волынского получу я корону моего великого отца! — продолжала она, и на одно мгновение во всей ее осанке, в гневно сверкнувших глазах промелькнуло что-то, напоминавшее ее отца.

— Нет, эту корону я могу получить лишь из рук народа и войска, — закончила она.

— Но народ обожает ваше высочество! Гвардия бредит вами! — воскликнул Лесток. — Соединясь с Волынским, вы будете иметь в руках реальную силу.

— Кабинет-министр забыл, что я не "безвестная полонянка" Екатерина, а он не Александр Данилович Меншиков. Вот что, — заметила Елизавета.

И, видя расстроенное лицо Лестока, с улыбкой добавила:

— Не огорчайтесь, мой добрый Лесток, я знаю свои права. Но, говорю вам, еще рано. Не думайте, что я увлекаюсь только маскарадами да менуэтом. Но я умею ждать. Мой отец не одно поражение перенес от непобедимого Карла, пока в тиши не подготовил последнего удара.

— Дай же Бог вашему высочеству поскорее иметь свою Полтаву, — произнес Лесток, целуя руку цесаревны.

— И она будет, мой верный Лесток, — ответила она, — но надо повременить. А тогда, верьте, вы будете моим первым помощником. Можете передать это маркизу Шетарди.

Дальнейший разговор был прерван вошедшим дежурным камер-юнкером, который доложил, что во дворец только что прибыл его светлость герцог Курляндский.

— Вы видите, Лесток, — со странной улыбкой произнесла Елизавета, — меня не забывают.

— О да, ваше высочество, в этом и есть вся беда, что его светлость уж слишком часто стал вспоминать о вас в последнее время, — ответил Лесток, — будьте осторожны, ваше высочество.

— Благодарю, — сухо сказала цесаревна и поспешила навстречу герцогу.