Чтение онлайн

В тот самый момент, когда он увидал два четких следа от мужских ботинок у задней стены дома, по глазам ударило вспышкой, потом сильно громыхнуло почти над самой головой. И через мгновение крупные капли застучали по крыше, листьям, траве. Они дико отплясывали по его лысине, нагло лезли под воротник легкой куртки и слизывали, стирали оттиски подошв чужих ботинок. Через минуту остался лишь слабый след от левого каблука, но и его скоро не стало. Дождь лил такой, что в паре метров ничего не было видно. А он все стоял и стоял, не замечая, что давно промок до нитки. Стоял, уставившись в то место, где только что обнаружил свидетельство присутствия чужого человека на своей территории. Свидетельство конца его безоблачных дней, а то и конца его дней вовсе.

Кто? Он не знал и мог лишь сто раз догадываться.

Зачем? Он был уверен, что знает.

Как давно этот человек наблюдает за ним? От ответа на этот вопрос – может, давно, а может, пару дней или три недели – сделалось душно и невозможно дышать.

Слабой рукой Степушкин оперся о кирпичную стену, снова глянул на то место, где обнаружил чужие следы, потом двинул взгляд правее, еще и еще, уперся в фундамент, полез выше по стене. Конечно, куда еще могли вести эти следы!

Там было небольшое окно котельной. Он часто, идиот, оставлял его приоткрытым. Все казалось, что припахивает газом, боялся взлететь вместе с крышей к небесам.

Значит, тот, кто этой ночью топтался возле этой стены, влез или сделал попытку влезть в его дом через окно котельной. Знал он или обнаружил, что окно приоткрыто?

– Какое это имеет значение! – воскликнул Степушкин со всхлипом.

Значение имело теперь то, что кто-то пасет его. Видимо, Лялька все же снесла цацки на продажу. На него вышли и решили прощупать, чем живет и дышит их бывший соратник, чем и на что, вернее. Не явились сразу, неумно и подозрительно для соседей. Мало ли как Гога поведет себя. А ну как шум поднимет, станет орать, а то и отстреливаться. Он же не просто так курс лечения в дурке раз от раза проходит. С психикой нелады, стало быть. С ним надо аккуратнее.

Вот кто-то, аккуратно побродив вокруг его дома, нашел открытым окошко. Влез внутрь, и что дальше?

От того, что ему вдруг подумалось, в глазах потемнело, и причиной тому не была разыгравшаяся непогода. Причиной тому сделалось жутковатое подозрение, заставившее кровь в его жилах бежать с двойным ускорением, а то место, где прежде сидело сердце, заняться синим пламенем.

– Боже мой!!! – всхлипнул Степушкин и повернул к крыльцу. – Боже мой!!!

Тапки скользили по мокрой земле, больно шлепали по пяткам, намокшие брюки путами обвили коленки, шагу сделать невозможно. Куртка пудовым грузом висела на плечах.

Все с себя он стащил прямо в коридоре, оставшись в мокрых трусах и майке. Кое-как обтер мокрые ступни о ковер, чтобы не скользили по половицам. Нашарил на стене выключатель, щелкнул им и начал медленно спускаться в подвал, про себя отсчитывая ступеньки. Они были каменными, шершавыми, приятно холодившими ступни. На предпоследней он остановился, осмотрел подвал и немного успокоился.

Все было на месте. Каждая банка на своей полке деловито глазела на него бумажными этикетками. Любил Степушкин подписывать домашние консервы, чтобы в рецептах потом не путаться. Хотя сам мало что делал, для этих целей к нему темными вечерами местные бабы в дом шастали. Помочь всегда были готовы.

Банки на месте, закром под картошку пустовал, старый урожай выбросил – пророс, для нового еще не время. Все на своих местах.

Осторожно ведя рукой по кирпичам, он нашел нужный и слегка тронул его пальцами. Тот послушно сдвинулся. Вытащив его, Степушкин судорожно сглотнул, снова зажмурился и запустил руку внутрь.

О господи! Хвала тебе во веки веков! Все на месте!!!

Не поверив себе сразу, он вытащил одну из пачек, обернутых бумагой в два слоя, а потом куском брезента. Развернул, осмотрел любовно, понюхал даже, жаль не пожевал. Снова завернул прежним порядком, вставил на место кирпич. Отряхнул руки и пошел наверх. Закрыв дверь в подвал, он навесил на нее замок, хотя никогда не запирал прежде. Щелкнул выключателем. И только тогда отдышался.

Деньги не украдены. Почему? Потому что их трудно найти или их не искали? Тогда что за следы, с какой целью кто-то топтался вокруг его дома? И может, даже внутрь проникал?

Глупо, конечно, но почему-то вдруг подумал на ментов. А что? Чем не вариант? Они могли по-разному мозгами крутить. Если, скажут, он цацки утаил, ото всех причем, то мог и еще что-нибудь прятать, а?

Нет, Степушкин глубоко с печалью вздохнул, ставя чайник на плиту. Про эти деньги, вернее, про то, что он принимал участие в том налете на инкассаторов, ментам ничего известно не было. Знали лишь свои. И то, что знали-то? Что налет не удался, что всех постреляли, что он никого на стрелке не дождался? Своим же неведомо было, что на стрелке той Степушкин уже с деньгами ждал подельников. Никто не пришел, всех постреляли, что же ему, сумки с деньгами в мусарню, что ли, нести нужно было?!

Нет, тут что-то другое. Кто-то бродит вокруг его дома, сам не зная, чего он бродит. Наудачу? А вдруг подфартит?

Громкий стук в окошко перепугал его насмерть. Он выронил чайную ложку, которой насыпал сахар в чашку с чаем. Сахар рассыпался по столу, ложка упала куда-то под ноги. Руки заходили ходуном, а кровь снова забурлила так, что белый свет померк.

– Жорка, открывай, мерзавец, я вся промокла! – Лялька еще раз с силой саданула по стеклу, едва не разбив, снова заголосила: – Открывай или я уйду!

Георгий Иванович встряхнулся, выдохнул, вздохнул, потрусил в коридор отпирать. Никогда не думал, что женский голос к старости может вызывать у него такую мгновенно нахлынувшую радость.

Она ворвалась, фыркая, отряхиваясь, как большая породистая кошка.

– Уснул, что ли, хрен моржовый! – заорала тут же, убирая с лица прилипшие мокрые волосы. – Еще улыбается! Как дам сейчас в зубы!

– Проходи, милая, – он присел на корточки и потянул с ее ног мокрые матерчатые туфли. – Промокла вся... Сейчас чай будем пить. До утра останешься?

Лялька вздохнула, призывно шевельнула мокрыми пальцами ног. Степушкин тут же понял, достал из шкафчика ее тапочки. Они были только ее, ни одна женщина, бывающая в этом доме, не надевала их.

– Чего стряслось-то, чего вызывал? – Она прошла в кухню, подняла ложку с пола, смахнула полотенцем сахар со стола, стряхнула все в раковину. – Свинячишь тут!

– Да напугала ты меня, как застучишь!

Степушкин суетился между холодильником и плитой, что-то доставал, нарезал, раскладывал в тарелочки. Плохо соображал, что делает, так обрадовался ее приходу. И тому еще, что тусклая цепочка с изумрудной слезинкой привычно ерзала по ее ключицам, стоило Ляльке повернуть голову или наклонить.

Не она!!! Господи, какое счастье! Не подумал бы никогда, что его прожженная подлая душа способна так остро и так нежно чувствовать. Он на колени готов был теперь перед ней упасть и вымаливать прощение за то, что заподозрил.

– Ну! Рассказывай! – потребовала Лялька, принимая из его рук маленькую рюмочку с вишневой наливкой. – Голос у тебя был такой... Такой... Будто из могилы, блин!

– Давай сначала выпьем, – он тюкнул боком своей рюмочки о ее, выпил, закусил сырком. – Дело такое, Лялька... Я хочу, чтобы ты... Чтобы ты вышла за меня, вот!