Чтение онлайн

Во многом сходную жизнь Пушкин вел и на Юге, просто там у него было поменьше возможностей. Такой образ жизни не мог бесследно пройти для него: к 1820 году «здоровье его было сильно подорвано», в 25 лет он выглядел на все 40 (о чем сохранились свидетельства современников), а внутренне уже к 1820 году был глубоко неудовлетворен собой, и эта неудовлетворенность постоянно прорывалась и в стихах. Он собирался вступить в военную службу (в марте 1819-го), но его отговорили; тогда он уезжает в деревню, где пишет: «Смирив немирные желанья, Без доломана, без усов, Сокроюсь с тайною свободой…», «Приветствую тебя, пустынный уголок… Я твой: я променял порочный двор Цирцей…», «Я здесь, от суетных оков освобожденный…». В 1821 году, в ссылке, он вспоминал: «Я тайно изнывал, страдалец утомленный…» «Вырвавшись на свободу», он был духовно пуст и душевно иссушен, полагал Гершензон, но в глубине души его жило «спасительное живое чувство… Пушкин вывез из Петербурга любовь к какой-то женщине, и… эта любовь жила в нем на юге еще долго, во всяком случае — до Одессы». Приняв на веру утверждение Лернера, принявшего на веру бездоказательное утверждение Морозова, что среди южных стихов не только стихотворение «Давно о ней воспоминанье…», но и стихи «Умолкну скоро я…» и «Мой друг! Забыты мной…» посвящены одному адресату — а адресат стихотворения «Давно о ней воспоминанье…» Пушкиным не скрывался, — Гершензон пришел к выводу, что «северной любовью поэта» и была М. А. Голицына, внучка генералиссимуса, урожденная Суворова-Рымникская, известная в то время певица-любительница.

Щеголеву в полемической по отношению к статье Гершензона работе «Утаенная любовь» нетрудно было показать, что стихотворение «Давно о ней воспоминанье…» не может быть отнесено к любовной лирике: оно действительно было написано о Голицыной и всегда публиковалось с посвящением ей (что нарушает и принцип «утаенности»), но речь в нем лишь о том, что она когда-то спела стихи Пушкина, и это ему долго было отрадой, а теперь, «ныне», снова своим пеньем прославила его, и он этим гордится:

Ни в первом, ни во втором «донжуанском» списке М. А. Голицыной нет, а Пушкин не преминул бы ее упомянуть, если бы любовь к ней имела место (раз уж он озвучил ее имя в посвящении стихотворения «Давно об ней воспоминанье…»). Жизнь Голицыной протекала вполне благополучно, большую ее часть она провела за границей. Из переписки В. А. Жуковского (с И. И. Козловым) и Тургенева (с П. А. Вяземским), любивших ее пение и часто бывавших у нее и там, не следует ничего такого, что бы могло свидетельствовать о каких бы то ни было серьезных бедах, отягощавших ее существование в то время. Голицына вернулась в Россию в начале 1828 года; весной того же года Пушкин встречался с ней на музыкальных вечерах у В. П. Голицына и у Лавалей; по последнему адресу она присутствовала и на чтении Пушкиным «Бориса Годунова». Ее муж сделал неплохую военную карьеру и, выйдя «по домашним обстоятельствам» в отставку, на другой день был принят ко двору камергером и произведен в действительные статские советники.

Версия Гершензона не отвечала и на вопрос, зачем Пушкину понадобилось эту любовь утаивать (безответная — к тому же даже «непризнанная», неузнанная — любовь не могла бросить тени на Голицыну), и, кроме того, никак не связывала Голицыну с «ПОЛТАВОЙ» — он такого вопроса перед собой и не ставил. Однако его аргументы в пользу этой «северной любви» и без того были легко уязвимы, что и показал Щеголев. Поскольку достаточно большая часть его работы была посвящена разбору аргументации Гершензона, а составители решили щеголевскую статью дать с минимумом сокращений, они поставили в сборник «Утаенная любовь Пушкина» и статью Гершензона. Включив ее в книгу с таким названием, составители невольно увязали статью Гершензона с проблематикой остальных статей сборника, в то время как он ставил вопрос гораздо уже. На мой взгляд, внимания составителей в гораздо большей степени заслуживала другая его статья — «Пушкин и гр. Е. К. Воронцова», опубликованная в его книге «Мудрость Пушкина» (1919); но вполне возможно, что исторически именно статья «Северная любовь Пушкина» заставила Щеголева не только ответить Гершензону, но и заняться проблемой «утаенной любви».

Хотелось бы отметить, что Щеголев в своей статье собрал весьма любопытные биографические факты из жизни Голицыной. Это была незаурядная женщина, истинно верующая и милосердная, и дар пения был не единственным, данным ей от Бога. В ее жизни, интересной общением с рядом замечательных людей, перепиской с Шатобрианом, Сисмонди и др., имело место еще и отпадение от православия и сознательный переход в англиканство, что стало предметом осуждения Синодом и раздражения Николая I. На нее оказывалось давление, и лучше всего о ней свидетельствует ее ответ на одно из увещаний священника Уильяма Палмера: «Все попытки вернуть меня к православию будут тщетны. Я не ищу, я обрела… Помимо всего, мы исходим из совершенно различных принципов. Вы делаете из религии общение душ, религиозную дисциплину. Для меня религия — вопль потерпевшего крушение к Спасителю, ответ Спасителя и благодать».

Опровергая связь с Голицыной приводившихся Гершензоном в качестве аргументов стихов Пушкина, Щеголев исследовал южные стихи поэта и черновики посвящения к «ПОЛТАВЕ». Его литературоведческий анализ пушкинских текстов заставил Гершензона отказаться от своей версии. Переиздавая впоследствии свою статью «Северная любовь Пушкина», он упоминания о Голицыной изъял, на вопрос, кто же был «северной любовью поэта», ответив так: «При нынешнем состоянии наших сведений на этот вопрос нельзя ответить положительно, а шатких догадок лучше избегать». Большинство пушкинистов щеголевский анализ убедил принять его версию «утаенной любви» Пушкина как любви к Марии Раевской (в замужестве — Волконской). Самым сильным аргументом в пользу этой версии стал обнаруженный Щеголевым в черновике посвящения вариант 5-й строки 2-й строфы — «Сибири хладная пустыня», — который сразу же отсылал к жене декабриста, уехавшей вслед за мужем в Сибирь.

Впоследствии Лотман в статье «Посвящение „ПОЛТАВЫ“» подкрепил доводы Щеголева, опровергнув попытку Гершензона оспорить смысл чернового варианта строки «Сибири хладная пустыня» как всего лишь метафорический. Лотман разбором черновых вариантов показал, что строки «Что без тебя мир» и «Сибири хладная пустыня» — не две, следующие одна за другой строки, а два варианта одной и той же строки, принявшей окончательный вид: «Твоя печальная пустыня». Правда, такое подтверждение вывода Щеголева не было главной задачей статьи Лотмана, который исследовал связь посвящения с содержанием поэмы и его роль в структуре издания 1828 года. К сожалению, Лотман, не разобравшись в структуре отдельного издания Первой главы «ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА» (1825 года), не смог правильно оценить и роль прозаического предисловия и примечаний к «ПОЛТАВЕ» — хотя бросающееся в глаза сходство раздельной нумерации (в обоих случаях) предисловия римскими и основного текста арабскими цифрами свидетельствовало и о сходстве структур (а мистификационный характер пушкинского предисловия к «ОНЕГИНУ» Лотман уловил). Но, поскольку к теме настоящей главы это отношения не имеет, мы вернемся к обсуждению исторического содержания «ПОЛТАВЫ» позже, после разговора о «ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ».

Щеголевская версия, помимо ее аналитической убедительности, соответствует известным фактам (Пушкин познакомился с Марией Раевской в 1820 году, когда он с семьей Раевских отправился в путешествие по Кавказу и Крыму и вполне мог быть влюблен в нее) и связи посвящения с «ПОЛТАВОЙ». Героиню поэмы звали Мария, она влюбилась в старика — а муж Марии Раевской, декабрист С. Г. Волконский, был на 20 лет старше ее, и, хотя она, даже уехав из чувства долга вслед за мужем в Сибирь, его не любила (отцом ее рожденных в ссылке детей был другой декабрист, Александр Поджио), Пушкин, скорее всего, этого не знал. Зато Пушкин, будучи дружен с обоими братьями Раевскими, знал о трагическом выборе между отцом и мужем, который Марии Волконской пришлось сделать, принимая решение об отъезде, — а в поэме этот мотив был одним из главных; казачок же в «ПОЛТАВЕ», безответно любивший Марию, — в некотором роде сам поэт, и, читая поэму, она, по замыслу Пушкина, должна была это понять.

Если принять версию Щеголева, последняя строфа посвящения («Твоя печальная пустыня, Последний звук твоихречей — Одно сокровище, святыня, Одна любовь души моей») имеет в виду прощальный вечер, который княгиня З. А. Волконская устроила Марии Раевской 26 декабря 1826 года перед ее отъездом, и ее пребывание в добровольной ссылке. Когда-то Пушкин был влюблен в Марию Раевскую, но его чувство прошло незамеченным, а в тот вечер (он был там) он восхищался ее поступком и поведением, и, судя по всему, ее последние слова, слышанные им («Последний звук твоих речей»), произвели тогда на него неизгладимое впечатление. Это подтверждается и воспоминаниями Волконской о том вечере: «Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искренняго восхищения». Наконец, версия Щеголева отвечает и требованию «утаенности»: Пушкин никогда, ни в стихах, ни в письмах, не называл ее имени и, в отличие от Голицыной, открыто не посвящал ей никаких стихотворений.

Однако щеголевская версия не отвечала на вопрос, почему Пушкин утаил некогда имевшую место его любовь к Раевской ; кроме того, эта версия автоматически исключала какое бы то ни было отношение адресата посвящения «ПОЛТАВЫ» к «донжуанскому списку», поскольку Марии Раевской в нем не было, а быть скрытой под N.N. она никак не могла: Пушкин познакомился с ней в 1820 году в Екатеринославе, когда ей было неполных 15 лет, а любовь к N.N. приходилась на 1817 год. Поэтому вопрос, существует ли взаимосвязь между «донжуанским списком» и посвящением «ПОЛТАВЫ», Щеголев и не рассматривал.