Чтение онлайн

Пока она говорила, происходило следующее. Ковальский незаметным движением передал ей под столом какой-то предмет. На ощупь Анна поняла, что это небольшой пистолет. Натан взял еще один лист бумаги и написал: «Я сейчас встану и повернусь так, чтобы прикрыть камеру наблюдения. Когда зайдет герр Миссершмидт, вы приставите пистолет к моей спине и потребуете, чтобы вас и меня вывели наверх, на вертолетную площадку. Вертолет еще там, он ждет меня, но мы сможем улететь вместе. Это единственный шанс».

— Ну что ж, — громко сказал он вслух, — я сделал все, что мог, и, как Понтий Пилат, умываю руки. Теперь мы не скоро увидимся, если вообще увидимся когда-нибудь.

Он встал, повернулся к ним спиной, одновременно закрывая Анну от камеры наблюдения, и нажал на какую-то кнопку. Дверь отворилась, и вошел герр Миссершмидт. В этот момент Анна достала пистолет и решительным движением приставила его к спине Ковальского. На лице Миссершмидта, очевидно, не ожидавшего такого развития событий, отразились удивление и испуг, и он тотчас замер. Трубецкой приблизился к нему и с угрозой в голосе произнес:

— Только без глупостей!

— Тихо, не нужно волноваться, — добавила Анна. — Мы просто поднимаемся все вместе наверх, все будет хорошо. И никто не пострадает.

— Но у вас ничего не выйдет, — сказал герр Миссершмидт, — охрана уже все засекла и заблокирует лифт.

— Не выйдет у нас, не выйдет и у вас, — ответила Анна и коротко приказала: — Пошли!

— Секундочку, — вмешался Трубецкой и спросил, обращаясь к герру Миссершмидту: — У вас же есть средства связи? — Тот утвердительно кивнул. — Тогда передайте охране, чтобы она нам не препятствовала.

Герр Миссершмидт после недолгой паузы достал рацию и сказал несколько коротких фраз по-немецки. Затем они все вместе вышли в коридор и направились к лифту. Охраны действительно не было видно. В такой комбинации — Анна вплотную с Ковальским и Трубецкой, прикрываясь Миссершмидтом, — они зашли в лифт и стали подниматься вверх. На крыше было так же холодно, как и ранее, только ветер чуть стих. Через считанные секунды они уже сидели в вертолете, и Анна, пригрозив летчику, велела заводить двигатели. Когда они были готовы к взлету, Сергей Михайлович оттолкнул от машины герра Миссершмидта и скомандовал летчику: «Взлетай!» Еще через минуту вертолет уносил Анну, Трубецкого и Ковальского прочь от замка. Сергей Михайлович оглянулся и посмотрел вниз. Место, где они провели два последних дня, действительно поражало. Прямо над отвесным обрывом, среди неприступных скал, стоял величественный замок, слегка напоминающий «Ласточкино гнездо». В его окнах на нижних этажах горел свет. Видимо, там шла кропотливая работа над составлением новых планов. К счастью, это уже никак не касалось ни Анны Николаевны, ни Трубецкого. Во всяком случае, пока не касалось.

«Афраний! Значит, это все-таки был он, верный, надежный, незаменимый и всезнающий начальник тайной службы Иудеи. Предатель! Доносчик!» — Гневу Гая Понтия Пилата не было предела. В ярости он мерил широким шагом зал для гостей в его резиденции в Кейсарии Приморской. Спасибо Титу Валерию Туллию, старому боевому товарищу, а то он так бы никогда и не узнал о предательстве Афрания и продолжал бы доверять ему самое сокровенное. Теперь его, Гая Понтия Пилата, отзывают в Рим, и защиты ждать неоткуда — Сеян обвинен в заговоре и казнен, и все это еще неизвестно чем кончится. Пригрел змею на груди! Ему, больше солдату, чем политику, было совершенно непонятно, как такое могло произойти. Десять лет они вместе с Афранием обходили все хитросплетения местной политики. Десять лет в боях означали бы для Пилата братство, которое ничто не могло порушить. Такими всегда были его соратники по оружию — командиры римских когорт, манипул и центурий, и даже здесь, в Иудее, они оставались честны друг с другом. Впрочем, следует признать, что в политике дела обстоят иначе, чем в боевом товариществе, и как раз с этой точки зрения все было понятно и объяснимо: если кто-то доносит тебе на всех остальных, то стоит ли удивляться, что и на тебя рано или поздно тоже настрочат донос, причем сделать это могут одни и те же люди.Запросто! Гнусная, подлая страна!

Пилат велел позвать командира центурии разведчиков Гнея Корнелия. А когда тот, как и положено боевому разведчику, неслышно вошел, коротко приказал:

— Найти и арестовать Афрания! Сделать все тихо, чтобы ни одна живая душа не узнала. Будь осторожен, у него повсюду свои люди. Возьми с собой только фрументариев, а из них — самых надежных, которым можно доверять, как самому себе.

Гней Корнелий даже глазом не моргнул, хотя приказ префекта был более чем неожиданным. Афраний пользовался в Иудее уважением и авторитетом, его исчезновение не пройдет незамеченным, и не исключено, что в результате они утратят контроль над ситуацией в провинции… Но он привык не обсуждать приказы, а выполнять их. Так будет и в этот раз.

Старому и опытному солдату было невдомек, что Гая Понтия Пилата проблема контроля над ситуацией в Иудее и Самарии больше не волновала. Его вызывали в Рим. И то, что должно произойти с Афранием, было его последним приветом как ненавидимой префектом провинции, так и тому достойному всяческого сострадания римлянину, которому предстояло занять его место.

На сей раз префект Иудеи назначил Афранию встречу не в своих личных покоях, как это иногда случалось, и не в саду, как обычно, а в ненавистном Пилату зале суда. Именно туда привели арестованного начальника его собственной тайной службы. Судя по докладу Гнея Корнелия, Афраний был выслежен, а затем арестован — тихо и без сопротивления. Как это ни удивительно для такого сурового внешне человека, но схватили его тем же вечером, просто и без затей — в доме у одной из женщин, которые время от времени привлекались тайной службой для выполнения заданий. Видимо, и Афранию ничто человеческое не было чуждо.

Когда Афрания ввели в зал, на Ершалаим уже спустилась ночь. Пилат сидел в своем кресле, положив руки на подлокотники и слегка склонив голову набок. Он пристально смотрел в глаза стоящего перед ним Афрания, будто пытаясь что-то в них прочитать без слов. Бесполезно. В мерцающем свете факелов глаза арестованного были темны, неподвижны и непроницаемы.

— Я даже затрудняюсь, с чего начать, — наконец произнес Пилат. — Может быть, ты сам ответишь на вопросы, о которых, учитывая твой проницательный ум, ты, несомненно, догадываешься?

— Догадываюсь, — с достоинством ответил Афраний. — Но, согласись, отвечать на незаданные вопросы — это верх неосмотрительности, граничащей с глупостью. А пребывая в зале римского суда со связанными руками, следует быть вдвойне осторожным.

— Да, ты знаменит своей осторожностью. Но и у тебя случаются промахи. Особенно это касается донесений кесарю. Зачем ты сделал это? Кто тебе платит, Афраний? Вернее, платил, потому что деятельность твоя подошла к концу.

— Миром, префект, правят страх и деньги. Страх — это мое ремесло, а что до денег… Я всегда делаю только то, во что верю, и за это беру плату. Это — честный подход.

— Ты смеешь говорить о честности?! Твой донос кесарю — это честно?

Услышав о доносе кесарю, Афраний, как показалось Пилату, вздохнул с облегчением. Очевидно, у него были и другие грехи, по сравнению с которыми письмо Тиберию было не самым ужасным проступком.

— Я обязан был предупредить императора о той ошибке, которую ты совершил, будучи ослеплен ненавистью к Иудее и Каифе. Я же говорил тебе тогда, в тот день перед Пасхой три года назад, что приговор Иешуа из Назарета Галилейского следует утвердить. Ты меня не послушал, и теперь христиане распространились повсюду, а ты ничего не предпринимаешь!

— Какая тебе была разница, Афраний? Ты ведь не римлянин и не иудей — сириец, а это дело касалось только Каифы и Рима. Между нами оно и должно было быть решено.

Афраний, похоже, предпочел бы не отвечать на этот вопрос. Он стоял молча, отведя глаза в сторону. Пилат почувствовал, что попал в точку.

— Почему ты не отвечаешь? Говори! — грозно крикнул Пилат и стукнул кулаком по подлокотнику.

— Да, префект, я сириец, но я римский гражданин, — произнес наконец Афраний. — Твое решение освободить назаретянина было ошибкой, которая, может быть, приведет к непоправимым последствиям. И я не жалею о том, что сделал. Больше я тебе ничего не скажу.