Тайна России
Шрифт:
Эта религиозная ложь демократии в еще большей степени, чем ее политическая суетность, отталкивала русское самосознание. Даже многие российские демократы, попав после революции на Запад, сразу же разочаровались в демократии и дали ей уничтожающие оценки.
Например, Бердяев писал: "Секулярная демократия… хочет политически устроить человеческое общество так, как будто Истины не существовало бы…. Вообще, "воля народа не может быть арифметически выражена… То оторванное человеческое поколение очень краткого отрывка исторического времени, исключительно современное поколение и даже не все оно, а какая-то часть его, возомнившая себя вершительницей исторических судеб, не может быть названо народом. Народ есть великое историческое целое, в него входят все исторические поколения, не только живущие, но и умершие, и отцы и деды наши… Самоутверждение современного поколения, превозношение его над умершими отцами и есть коренная ложь демократии" ("Новое средневековье", 1924).
И даже масон-демократ В.А. Маклаков увидел "великую ложь" западной демократии: это "спортивный спектакль, где очень часто думали не столько о пользе и судьбе всего государства, сколько о сохранении или приобретении власти". Такие методы правления "соответствовали «волчьей» природе людей и понижали качество государственной деятельности… Добрые начала в человеке и они подавляли" ("Еретические мысли", 1948).
Однако подобная критика демократии послереволюционными эмигрантами — запоздалые интеллигентские прозрения. Ранее эта же интеллигенция сама находилась в рядах "пятой колонны" западной апостасии в России — в то самое время, когда "тайна беззакония" прочно утвердилась у власти в своих демократиях и в начале XX в. поставила цель глобального господства.
Раньше враги России действовали против нее в основном территориально-захватнически, не сознавая историософской цели своих действий и не видя себя исполнителями плана сатаны. Таков был и Наполеон, несмотря на свою демоническую гордость.
После 1848 г. новая, финансово-капиталистическая, формация апостасии стала воочию воспринимать православную Россию как главное препятствие своему мировому господству. Ведь после переломной Французской революции (1789), открывшей эпоху уничтожения последних местно-удерживающих (монархических) черт западной государственности, дальнейшая волна аналогичных попыток (1848) была остановлена вмешательством России: сначала в защиту австро-венгерского престола, затем поддержкой монархической Германии (против французов) при ее объединении. Вот в чем был смысл пророческих слов Тютчева, около 20 лет проведшего на дипломатической работе на Западе (в основном в Германии):
"Давно уже в Европе существуют только две действительные силы — революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества".
Смысл же этого противостояния: "Россия прежде всего христианская империя; русский народ — христианин не только в силу православия своих убеждений, но еще благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения… Революция — прежде всего враг христианства!.. Те видоизменения, которым она последовательно подвергалась, те лозунги, которые она попеременно усваивала, даже ее насилия и преступления были второстепенны и случайны; но одно, что в ней не таково, это именно антихристианское настроение, ее вдохновляющее, и оно-то (нельзя в этом не сознаться) доставило ей это грозное господство над вселенною… Тот, кто этого не понимает, не более как слепец, присутствующий при зрелище, которое мир ему доставляет" ("Россия и революция", 1848).
В этом глубоком и точном видении раскладки мировых сил Тютчев, пусть и иными словами, отождествил Россию с Удерживающим, а революцию с натиском антихристианской "тайны беззакония". «Революция» здесь — любое отвержение воли Божией и замена ее человеческим "многомятежным хотением". Первым таким революционером был сатана (таковым его считал и Бакунин), увлекший в революционную драму соблазненных им людей. Буржуазные демократические революции возвестили уже революционный конец христианской эпохи.
"Можно предполагать, что все эти раздирающие его [Восток] пропаганды (пропаганда католическая, пропаганда революционная и пр. и пр.) друг другу противоположные, но все соединены в одном общем чувстве ненависти к России, примутся за дело с большим рвением, чем когда-либо", — предвидел Тютчев. Можно при виде этого еще сомневаться во всемирном призвании России? "Когда же это призвание могло быть более ясным и очевидным? Можно сказать. Господь начертал его огненными буквами на этом небе, омраченном бурями… ("Россия и революция").
К этому времени в европейском революционном движении, помимо масонской буржуазно-антимонархической сети лож, образовалось и связанное с ними коммунистическое течение, ознаменовавшееся "Манифестом коммунистической партии" К. Маркса (1848). Если масонство предназначалось для разложения и космополитизации верхов общества, то этот новый инструмент "тайны беззакония" имел целью разложение низов для их использования в качестве массовой армии разрушения старого порядка. Оба инструмента имели интернациональный характер, соответствующие связи и финансирование, о чем видный британский политик Б. Дизраэли писал как о "союзе искусных накопителей богатств с коммунистами" для разрушения христианского монархического мира ("Конигсби", 1844). Бывший революционер Тихомиров покаянно признавал, что, "воображая делать все по-своему", его революционный круг действовал "словно пешки… в виду достижения цели не нашей, а какой-то нам неизвестной… Я уже давно не мог отрешиться от какой-то всесильной руки, нами двигающей… ("Воспоминания Льва Тихомирова", 1921).
И революционные вожди тоже прекрасно понимали удерживающую роль России: "Ни одна революция в Европе и во всем мире не сможет достичь окончательной победы, пока существует теперешнее русское государство" — писал Энгельс ("К. Маркс и революционное движение в России", М., 1933).
Однако западные монархи не хотели этого сознавать, будучи сами частью апостасии и защищая в ней лишь свои троны путем компромисса с нею, — иначе бы они не обрекли на крах предложенную русским Царем идею "Священного союза" (1815) для защиты христианско-монархической государственности, справедливости и мира. С начала XIX в. и сама Россия все более активно проявляет себя в мировой политике как бескорыстная, высоконравственная Империя. Но несмотря на то, что она неоднократно оказывала помощь европейским монархам в их борьбе с революцией, "Священный союз" распался из-за эгоистичной политики западных держав, которая привела их даже к военному союзу с мусульманской Турцией в Крымской войне против России (1853–1856).
В этой войне ровно через 400 лет после сокрушения православной Византии возникла еще одна символическая военная коалиция западных «христиан» с мусульманами против Православия, — чтобы остановить нараставшее русское влияние на Святой земле и заступничество за христиан, находившихся под турецкой оккупацией; поэтому и Ватикан пошел на союз с магометанством против России. И во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг., когда русская армия, разбив турок, подошла к Константинополю, Запад не позволил России осуществить давнюю цель — водрузить крест на Св. Софии… Все жертвенные шаги России по облегчению участи 12 миллионов порабощенных восточных христиан в Османской империи встречали на Западе дружный отпор, для самооправдания же Европа чернила русских в духе маркиза де Кюстина…
Эта ненависть к России, впрочем, имела уже и важную внутриполитическую причину. Нечто промыслительное видится в том, что именно в Российской империи — самой христианской части мира — с конца XVIII в. (после разделов Польши) оказалась основная часть самого антихристианского народа, как бы для решающего столкновения двух замыслов. Бога и сатаны. При этом еврейство, с одной стороны, захватило в России финансы и печать, и с другой — поставляло кадры для всех революционных организаций и финансировало их.
Революционеры находили в России удобную почву для своей пропаганды прежде всего из-за нерешенной проблемы нового сочетания свободы и служения в изменившемся российском обществе XIX в. Решение можно было искать в новой сословно-корпоративной структуре с четким и справедливым распределением обязанностей, в восстановлении «симфонии» и воссоздании традиции Земских Соборов (вместо партийной Думы). Однако для российской интеллигенции обычной стала оценка России западными мерками с требованиями демократических реформ, чем было заражено и земское движение местного самоуправления. Все преобразования Александра II, включая давно назревшее раскрепощение крестьян, рассматривались общественностью в русле общей секулярной «эмансипации». (Показательно, что и в столь важной Крымской войне главнокомандующий русской армией князь А.с. Меншиков с пренебрежением отнесся к привезенным в Крым чудотворным иконам Божией Матери, отвергнув Ее помощь…)