Чтение онлайн

– Капитан Лизякин, Н-ский батальон ДПС, – обратился к Быстрову добродушный рыжеусый инспектор.

– Майор Быстров. Как все было?

– Со слов водителя «опеля», который не пострадал, он еще в зеркало заднего вида узрел, что настигающую его «газель» странно болтает. Видимо, у машины отказали тормоза, и водитель пытался тормозить двигателем, смещаясь к обочине. Но здесь участок дороги гладкий и незагруженный – машины как раз идут на разгон. Снижать скорость «газели» не удавалось, а по правой полосе ползли «жигули», водитель которых попытался с места происшествия убежать на своих двоих, но далеко не убежал. Наши его взяли. Впрочем, джигит этот не особо виноват – полз себе и полз. Короче, столкновение с «жигулями» было неизбежно, и «газель» снова вильнула влево, видя, что «опель», ударив по газам, разумно уходит от столкновения в крайний левый ряд. Но не хватило времени, и скорость была высока. Едва не задев «опель», «газель» снова кидается вправо, но «жигуль», оказавшийся уже сзади, резко тормозит, и все же врезается в «газель», которая дважды разворачивается, будто входит в штопор, и падает на правый бок. Пассажир, – капитан посмотрел в протокол, – Елизавета Васильевна Добродько (таково было мирское имя матери Евгении) скончалась, по мнению врача «скорой», мгновенно, от удара правым виском о дверную стойку. Водитель «газели», Владислав Сергеевич Мещеринов, с черепно-мозговыми травмами и переломами ребер доставлен в ближайшую больницу.

В это мгновение за машиной следователя притормозила монастырская «хонда», из которой вышли сестры Нина, Капитолина и Анна.

– Это еще что? – удивился капитан Лизякин.

– Это сестры из монастыря. Пусть… – сказал Быстров.

– Где мать Евгения? – спросила бледная, с пересохшим ртом, но полностью владеющая собой Нина. Впрочем, все сестры держались образцово.

– Мы ждали вас, все оставили как есть, – тихо сказал капитан Быстрову.

Тот кивнул, и все они двинулись к носу «газели», за которой лежало, накрытое брезентом, тело монахини. Инспектор отдернул с лица покойной ткань, и сестры, перекрестившись, начали тихонько, по очереди, читать молитвы, передавая маленький молитвенник из рук в руки. Мать Евгения казалась спящей, умиротворенной. Даже румянец не успел сойти. Только от правого виска к скуле разливалось красно-лиловое пятно гематомы.

Растрепанная, с разбитой губой Олька-юродивая сидела, привязанная к стулу, перед Репьевым, нервно откидывающим время от времени седоватую челку со лба. Косые глаза женщины испуганно перебегали с невзрачного лица Григория на физиономию свирепого охранника Ефима, который маячил у входа в эту ледяную бревенчатую комнату. Именно противный Ефим угрожал Ольке заточкой, а потом в машине, для острастки, больно звезданул по лицу – вон, с губы кровь еще сочится, всю блузочку новую, розовую в горох, закапала. Да жалко-то как! Но больше Ольку не били, слава Богу. Она не собиралась ничего скрывать. Дура, что ли, за десять тысяч, которые Арсен с Мариком уж пропили, выгораживать шелудивого Сеньку-динамика. Вон он, гад малахольный, бешеные тысячи за иконку-то выручит, ишь бандиты какие серьезные в дело припутались, а она, дура-стрелочница. За доброту страдает. За доверчивость. Олька захныкала детским высоконьким голоском:

– Все я вам рассказала, дяденьки-господа. Все! И телефон Сенькин, и где он, бомж вонючий, может ночевать. Ничего я больше знать не знаю.

– Вот вроде дура дурой, а как мозги Жарову запудрила, как в доверие за два дня к Аристарховичу вошла – уму непостижимо! – Григорий с силой хлопнул себя по коленке рукой.

Олька потянулась к нему, засюсюкала-залепетала:

– А я л-а-асковая девочка. Заботливая. Ко всем со вниманием, с добротой. Ласковый теленок двух маток сосет, знаешь, миленький? Я скажу нежненько так: «Пойдем, родненький, поваляемся?», и меня все сразу любят-жалеют. Я сирота. Живу с тем, кто подберет, как котенок. М-и-иленьк-и-ий, может, ты подберешь? – Она в каком-то болезненном умилении щурила глазки, растягивала во всю ширь разбитый рот, обнажив крошечные острые зубки. Репьеву она показалась вдруг огромным больным младенцем, младенцем с блудливой улыбкой. Персонажем страшной сказки.

– Какой я тебе «миленький», идиотка косоглазая? – Мужчина отдернулся от противной тетки, сразу ставшей настороженной, строгой и почему-то даже некосой. Два желтых глаза в испуге уставились на «седовласого».

– Да ты, корова хитрожопая! Сейчас вон с братиками своими поваляешься. Помнишь Гору со Стасиком? – Ефим подошел к тетке, отвязал ее, с силой поднял. – Где джинсы-то с очками взяла, мымра православная? – Непрошибаемый Фима тряхнул ее за шкирку и вправду как котенка. Олька с неожиданным апломбом, выворачиваясь из-под руки охранника, вполне нормальным голосом сказала:

– Я для дела хоть в джинсы, хоть в бикини наряжусь. Очками прикрылась – меня даже ваши попы ряженые не узнали.

– Они не ряженые, – заржал Фима. – Они продажные. – И он потащил Ольку к выходу и вытолкал за дверь.

Репьев в бессилии откинулся на стуле. Искать бомжа в России – это задачка похлеще, чем поиск иголки в стоге сена. Конечно, всем известный на православной выставке Семен, прозванный Динамиком за то, что к его суме на колесах был приторочен первоклассный плеер, поющий звонким отроческим голоском «Верую» и «Богородицу», мог тереться в основном у святых мест, где «очарованному страннику» неизменно подавали. Но в свете последних событий – блестящего плана Динамика с воровством иконы? Григорий в отчаянии потряс головой.

С момента страшного известия о гибели Евгении и ранении Владислава монахини почти не выходили из храма. За двумя аналоями постоянно читалась Псалтирь об убиенных инокинях. За третьим аналоем молились о здравии болящего Владислава. Особую поминальную службу о новопреставленных сменил молебен с акафистом чудотворной храмовой иконе Богородицы «Неувядаемый цвет» о спасении обители. Потом – крестный ход и молебен у часовенки Адриана-блаженного, главного заступника и молитвенника монастыря.

Не выстояв до конца службу, окоченевшая, уставшая до полуобморока Люша медленно брела к машине: она была измучена не только всем происходящим, но и паническим беспокойством за мужа, который по-прежнему не отвечал на звонки. «Абонент не абонент» – талдычил бесстрастный голос. Супруги созванивались по несколько раз на дню. Подчас вовсе без поводов – «просто соскучившись». Даже в запоях, которых с Шатовым не случалось уже очень давно, муж не выключал телефон, и Люша могла «насладиться» его мычанием, плачем или руганью. Нужно было ехать в Москву – в этом сомнений у исстрадавшейся женщины не возникало. Как только она откинулась с наслаждением на «отжатое» до упора сиденье, раздался звонок. Сашка!!!

С колотящимся в глотке сердцем Люша крикнула, задохнувшись:

– Алло…

– Юль, привет! – ответил бодрый женский голос, с характерной манеркой «въезжать» в гласные звуки, растягивая их на два такта.

«Это Ирка, выпускающая режиссерша с радио, где должен был записываться Саша», – узнала голос Люша и осторожно ответила:

– П-привет, Ира…

– Слушай, мать. Тут такие дела. Твой ввалился полчаса назад в компанию в полной несознанке. Сейчас спит в нашей комнате. Вот узрела у него телефон в кармане, набрала тебе.

– Он что, пьяный?! – вскрикнула Люша, не зная, радоваться или огорчаться. Все-таки жив, когда кругом все помирают.

– Да в том-то и дело, что перегаром от него не разит, но ни сидеть, ни стоять, словом, ничего он не может! Овощ! Нам его с Маринкой передал с рук на руки охранник Толька. С дурью Сашка не дружит? – Режиссерша вещала без излишних расшаркиваний и изумлений, как это было принято на «выпуске». Когда люди работают в прямом эфире и принимают решения за долю секунды, они научаются доносить информацию лаконично и без эмоций.

– Да что за ерунда?! – опешила Люша. – Он не пьет-то уже четыре года.

– Может, потому и не пьет, – по-философски заметила Ирка. – Короче, что мне делать? Оставлять его на ночь? Моя смена заканчивается. Утренники придут в пять. Дверь я не могу не запереть.

– Я в Эм-ске, Ира, – устало сказала Люша. – Раньше, чем через два часа, не приеду.

Ирка помолчала. Впрочем, решение приняла, традиционно, быстро:

– Значит, так, дверь оставлю открытой. Хрен бы с ними со всеми – в наших столах кроме хлама ничего нет. Договорись с охранником Толькой, по-дружески. Чтобы не закладывал Сашку. И умоляю, если что – убери за ним. Ну, понимаешь.