Тайна Соколиного бора
Шрифт:
«Чорт возьми! — нервничал фон-Фрейлих, оставаясь наедине с собой. — Так может дойти до того, что в одну из ночей они налетят и на город».
Особым приказом город был объявлен на военном положении. Начались массовые аресты. Хватали всех, кого хоть чуть-чуть подозревали в сочувствии партизанам. Тысячи людей были отправлены в рабство. Но фон-Фрейлих все больше ощущал деятельность подпольщиков в городе, словно они были здесь, за стеной, настолько близко, что он, казалось, слышал их горячее дыхание. И… ничего не мог сделать!
В первый месяц фон-Фрейлих сколотил большой карательный отряд. Отряд ушел в лес, но скоро вернулся, потеряв больше половины своего состава. Узнав об этом, фон-Фрейлих поклялся собственноручно расстрелять майора, командовавшего операцией. Он непременно осуществил бы свое намерение, если бы майор за день до того не был убит партизанами…
Когда к фон-Фрейлиху явился обер-лейтенант Штирке, генерал встретил его почти радостно, надеясь получить от него точные данные о партизанах. Штирке заметно осунулся.
«Непременно будет просить, чтобы я освободил его от назначения», сразу же мелькнуло в голове фон-Фрейлиха, и недоброе чувство пробудилось в нем. Генерал знал: начинается приступ ярости, хотя для него, казалось, и не было причины.
«Нервы! — подумал фон-Фрейлих и криво усмехнулся. — Если не вернусь отсюда неврастеником, это будет чудом провидения».
Ироническое отношение к самому себе улучшило настроение генерала, и он возможно спокойней и ласковей пригласил Штирке сесть. Обер-лейтенант принял это как должное, важно уселся в кресло, попросил разрешения курить.
«Держит себя, как после совершения двенадцати подвигов», с неудовольствием отметил фон-Фрейлих и сухо попросил изложить данные о партизанах и действиях против них отряда Лукана.
Штирке рассказывал так, словно был в восторге от происходящего:
— О, движение огромное! Мой бог, я не поверил бы этому, если бы не видел все собственными глазами. Население настроено против нас… — Он, очевидно, подыскивал подходящее слово. Долго шевелил синими, потрескавшимися от мороза губами. — …совсем нежелательно. Каждый третий туземец имеет оружие. Даже ребятишки, и те воюют против нас…
Фон-Фрейлих дышал тяжело. Речь Штирке генералу не нравилась, и если бы тот не приехал на Украину вместе с ним и не считался одним из лучших его помощников, фон-Фрейлих, может быть, не стал бы его и слушать. Безусловно, обер-лейтенант Штирке преувеличивает, чтобы подчеркнуть свою храбрость. На железный крест нацеливается, бестия!
— А как этот?.. — спросил фон-Фрейлих, имея в виду Лукана.
— Огонь! Режет все. Ретивый! Не без моего руководства, разумеется…
Фон-Фрейлих внимательно посмотрел на обер-лейтенанта и, чтобы охладить своего подчиненного, похвалил Лукана:
— Таких… нужно поддерживать. Их у нас не так уж много. Надо беречь… Они еще послужат фатерлянду… да… — Генерал пожевал сухими губами. — Маскируйтесь, как вам удобнее. Это виднее на месте… э-э-э… маскируйтесь красными лентами, трезубцами, чем угодно, но действуйте! Входите в доверие. Перехватывайте их разведчиков. Сейчас мне нужны сведения, сведения…
Штирке поднялся на ноги, выпрямился. Он побледнел, язык его заплетался:
— Господин генерал, разрешите… я хотел… у меня большая просьба… в лесах… со здоровьем…
Фон-Фрейлих понял, чего хочет Штирке, но сделал вид, что ничего не понимает, и поспешил предупредить офицера:
— За вашу службу, господин обер-лейтенант, я представляю вас к награждению высшей наградой… э-э-э… орденом железного креста.
Кровь бросилась в лицо Штирке, и он ошеломленно гаркнул:
— Хайль Гитлер!
— Хайль! А этому передайте… э-э-э… что я наградил его медалью… э-э-э… медалью за храбрость, введенной для восточных союзников… и присваиваю ему военное звание ефрейтора.
Наблюдая за просиявшим обер-лейтенантом, фон-Фрейлих на минуту забыл о своих неудачах и сомнениях, почувствовал себя более уверенно. Он сделает, этот Штирке, то, что ему прикажут!
— Через месяц-два я успокою этот дикий край. Здесь не останется, если понадобится, ни одной живой души, не останется камня на камне. А сейчас мне нужны сведения и сведения, господин капитан…
— Простите, мой генерал, — робко поправил еще более оторопевший Штирке: — обер-лейтенант.
— Я говорю: господин капитан! Моя карта должна быть четкой и ясной. Я должен знать, с кем имею дело и какие мне нужны силы для борьбы с партизанами. И в первую очередь я надеюсь на вас, господин капитан.
Штирке совсем ошалел от милостей, которыми осыпал его генерал. Он клянется сделать все возможное, чтобы оправдать доверие своего благодетеля-генерала. Все это он бормочет, почти не понимая, о чем идет речь. Но по крайней мере сейчас, в кабинете фон-Фрейлиха, он уверен, что пойдет первым и проложит дорогу для славы генерала и своей славы, и никто не посмеет помешать ему.
Гапунька на операции
Виктор ехал на операцию с радостью, а возвращался угрюмый и недовольный.
Получив пистолет, Виктор никак не мог усидеть в партизанском лагере. «Как это так? — думал он. — Тимка бьет фашистов, а я должен сидеть в лагере? Пусть еще тогда, когда был безоружным, а теперь, гляди, какой у меня пистолет!»
— Товарищ комиссар, — обратился Виктор к Михаилу Платоновичу, — разве есть такой приказ, чтобы боец с оружием все время сидел в лагере?
— Какой же боец будет сидеть в лагере? Сам видишь — у нас все воюют, — ответил комиссар, вероятно не понимая, куда клонит Виктор.
— А почему меня не берут в бой? Разве у меня нет оружия? Тимку ведь берут? Я тоже хочу в бой…
Глаза комиссара смеялись:
— Смотри, какой горячий. Что ж, специально для тебя бой устроить? Может быть, позвать сюда фашистов, чтобы ты повоевал?
— Я с ротой дядьки Бидули пойду.
Комиссар засмеялся:
— С Бидулей можно. Езжай, повоюй!
Виктору больше ничего и не нужно было. Он уже заранее сговорился с Бидулей. Тот шутил, как обычно, но пообещал: «Дадут разрешение — так уж и быть, возьму с собой. Проветришься немного».