Тайна Сорни-най
Шрифт:
Нет! Сосьвинская селедка несравненна! Потому-то и рыбаки сговариваются друг с другом, достают невод, просят разрешение у хозяина песка рыбачить. Жителям этой деревни, их роду принадлежит это богатое угодье, но с того соленого года, когда люди от голода умирали, настоящим хозяином стал Яныг-пуки. Он жителям этой деревни одолжил немного муки и соли, но выпросил себе право распоряжаться, кому ловить рыбу, а кому нет. С той поры уже не всякий может отведать и заготовить впрок золотой рыбки.
В этом году жителям деревни Хомрат-павыл посчастливилось: Яныг-пуки по-родственному разрешил ловить селедку с условием, что половину добытого отдадут ему. Он был нынче на редкость щедрым: одолжил даже мережи.
Повезло и Солвалу: он ощущал не только радость удачного промысла, но и своими глазами видел каждый день Ее, а в короткие мгновения рыбацкого сна она к нему являлась богиней. И в душе его зрела песня-сказка, песня-легенда:
Мне снится русая богиня, Ее глаза, как ручейки, Струятся в памяти, но имя Не вспомнить: сны, знать, коротки. Она не та, что из легенды, Не та, что средь лесов живет И сполохи, как будто ленты, На волосы свои кладет. Вся в соболях, в шелках. Сережкой Ей служит ранняя луна. В избушке на лосиной ножке Который век совсем одна. Но ни один смельчак Пока к ней не пришел: пути темны, И нравы дикие, как вьюга, Все в шубу тайн облачены. И беспокойные поверья Как те леса… Но я иду К богине-идолу. Деревья Шумят, как птицы на лету. И вот она! Пред нею низко Склоняюсь, опускаюсь в мох. Но даже камень обелиска Теплей ее спокойных ног. Как страшно мне! Хочу скорее Прервать немое забытье. Ее я лаской не согрею, И сказкой не согреть ее. . . . . . . . . . . . . Мне снится русая богиня. (Я в сон по сердце погружен. И он сбывается уж ныне: Наверное, то вещий сон!) Она зовет меня: смелее! И приближается ко мне. Я, словно ветка, пламенею На обжигающем огне. Я напрягаюсь, замираю, В душе моей — и свет, и грусть. И наконец-то я сгораю И человеком становлюсь.Но человеком он чувствовал себя лишь в снах. Как появлялось солнце и рыбаки шли на берег опять закидывать невод, он терял свое могущество.
Без тебя мне плохо. Хорошо — с тобою. Как олень без меха, Ничего не стою. Без тебя и лыжи Не идут по снегу, И олень обижен И не годен к бегу. Без тебя не слышно Песенки тумрана [12] . Появись, чтоб вышло Солнце из тумана, Чтоб скользили лыжи И олени мчались. Сядь ко мне поближе, Приласкай в печали.12
Тумран — губной музыкальный инструмент, сделанный из кости. На нем обычно играют девушки.
А ее тумран по вечерам звенит чуть слышно. Поет, как будто вздыхает. Поет, как шепчется. Поет, как будто зовет. Солвал не видит ее, но слышит. Он чувствует, как она подносит к алым губам тонкую пластинку, выточенную из кости. Как пластинка вдруг оживает, вздыхает, шепчется, зовет. Хороший тумран! Лишь с помощью его Солвал что-то знает о ее состоянии. Он слушает, как она играет, и ему кажется, что он ей уже сказал:
Чтоб согреть — огнем я стану, Чаем жгучим и румяным. Буду греть тебя огнем, Буду чайным греть теплом. Хочешь ласки — ветром стану, Щек коснусь твоих желанных, И водой могу я стать, Чтобы всю тебя обнять…Нет, совсем не то! Зачем ей огонь?! И разве она о чае мечтает? А в месяц жирной рыбы, когда солнца много-много, ветер тоже ласков. И не объятий воды июльской она, наверно, жаждет!
Ей надо бы сказать другое.
Два весла в ладонях у меня. Две ноги — иду, снежком звеня. Уха — два, затем чтобы слова Мог воспринимать! И глаза — два… …Только сердце у меня одно, Ожидает твоего оно…Сердце… О нем ей надо и говорить… Но как? Может, поможет песня?
И однажды вечером, когда усталый невод спал на вешалах и по воде спокойной поплыл туман молочный, он запел. Плыла его калданка легкая, и песня плыла. Сначала он пел тихо, стесняясь воды и тишины. Но вода по-прежнему журчала. Казалось, она тоже пела и говорила: «Пой и ты».
Он громче выводил слова, вслушиваясь в тишину таежного берега. Никого там не было. Одни деревья стояли, навострив зеленые уши-ветви.
Пел он о сверкающем плесе, серебряный покой которого изломала гагара, пробежав по нему, рассыпав хрустальные брызги. Потом о лодочке легкой, сделанной из белого елового дерева, лилась песня. И о том, что в лодочке есть одно место. Грустит это место, что не занято никем.
«Ох, нам бы сесть в одну юркую лодочку! И вместе бы плыть нам! О, если бы четыре спелые смородины, четыре наших глаза, друг на друга смотрели вечно!
Десяти пальцев с сияющими кольцами мне бы касаться! Твою белую лебединую шею мне бы обнять!»
Песня-мечта, песня-признание плыла по Сосьве. Слышали ее и вода, журчавшая у калданки, и песчаный берег, притаившийся спящим, и сосны, игольчатыми ушами ловящие каждую новость. Они шептали ей, перебивая друг друга, про Солвала, про его первую песню, произнесенную им вслух, про мечту и тоску по ней…
А Оринэ и сама без них все это знала. Да только не думала, что песня такая сильная, что с помощью ее можно открыть друг другу сердце.
Да только петь как-то неловко. Стыдно. Смешно… И странно слышать свой голос в тишине, в шуме ветра, в журчании реки… Но почему ветру не стыдно болтать, птице петь, листьям шептаться о чем-то очень тайном и сокровенном? Все они никого не стесняются. Почему Оринэ надо стесняться своего голоса, своей песни, своей тайны?.. Она может отложить тумран и запеть в полный голос. И Солвал пусть послушает.
Мой друг, мой друг, что делать нам? Зачем ты вдруг приехал к нам? В деревню, в гущу наших дел, Как утка на воду, слетел? С утра на улице пустой Звенит синицей голос твой. Взглянул — как будто приласкал И жизнь, как воду, расплескал. С тех пор я молча слезы лью, Ты печень нежную мою Как будто колешь острием…Пусть все слушают: и кулики, которые носятся у воды по песочку, и ронжи, трещащие на темных ветвях кедра, и филины, стонущие где-то далеко-далеко. Все равно они не знают, о ком поет Оринэ. Это совсем не ее песня.
Все поют, когда шестнадцать лет.
Ох, хороший мой, любимый мой дружочек, В эту ночь ко мне украдкой приходил ты И морошкой меня сладкою кормил ты, У груди моей сидел, как легкий сокол, Целовал меня и руки мои трогал. Как проснулась я — ой, где ж ты, мой дружочек? Синим облаком растаял, мой дружочек. Зыбкой тенью улетел ты, мой дружочек. Счастье девичье умчал ты, мой дружочек. Как проснулась я — ко мне вернулся разум, Мерзлой рыбою нога — ой, что мне разум! Веткой сломанной рука — ой, что мне разум! Белы груди холодны — ой, что мне разум! Будто не было в руках тепла и силы, Будто ласки я ни разу не дарила, Все стучало мое сердце, все стучало, Будто филин в глухомани, все кричало…Солвал услыхал ее зов, понял ее тоску девичью.
И когда выпал снег и река надела белый плат пуховый, зазвенели свадебные колокольчики. Весело звенели колокольчики: лето было богатое, щедрое, немало рыбы насолили, навялили, насушили рыбаки. Весело звенели колокольчики: ягод и орехов набрали немало. Весело звенели колокольчики: и осенняя охота была доброй — немало соболей и белок принес Солвал. Весело звенели колокольчики: Ванька Дровосек приезжал в деревню и сказал, что в Березове открыт хлебо-запасный магазин для северян. Весело звенели колокольчики: не к Яныг-пуки, не к купцам пойдут теперь за хлебом манси. Весело звенели колокольчики: счастье Солвала где-то рядом, близко… Весело звенели колокольчики: в санях-розвальнях разнаряженные сваты и жених, отец и мать…