Тайна Сорни-най
Шрифт:
Мертвые волны снега. Холодный свет неба. Тихо. Тяжкий вздох осевшего сугроба. И снова тихо. Хрустальный воздух, звенящая тишина. Кажется, еще мгновение — и я навеки оглохну, онемею, замру…
Я слышу, как во мне все замерзает. Еще мгновение — и я сольюсь с белым снегом, с ночью, стану льдом… Лишь глаза мои не мерзнут.
Ночь. Полярная ночь…
Кажется, тьма родила меня, и этот снег, и звезды, и людей…
Кажется, до самого сердца мы пронизаны мраком и мысли людей сумеречны.
И лишь северное сияние как озарение…
Но, вслушиваясь в себя, вглядываясь в лица друзей, я вижу: сквозь мрак холода пробивается волшебное свечение человеческого дыхания и света, радостного света.
Небо и земля. На земле снег. На снегу я. Я не одинок. У меня есть друг. Мой друг — собака.
Когда на лыжах я в тайгу Иду под снегопадом, Четыре лапы на снегу Со мною мчатся рядом. Когда врага почует вдруг, Рычит и огрызается. А если к ней подходит друг, Глазами улыбается. Другу верному верна… Угадай-ка: кто она?.. — Собака! У кого зимой и летом Нос всегда холодный? — У собаки.«Кхе! Кхе! — заскрипел пень, сбрасывая снег. — Я Танварп-эква, щекочу непослушных детей по ночам. К непослушным у меня нет никакой пощады. А ты мальчик, который должен бояться меня».
Собака Ханси сияет глазами, смотрит на меня, словно успокаивает: «Ты не бойся Танварп-эквы. Она из сказки, из злой старой сказки, легенды. А легенды придумали люди. И людей надо заставить забыть злые сказки».
У меня есть еще дедушка Ась-ойка и бабушка Анеква. И братишка Кирилл, тетин сын. Хотя мама у него другая, бабушка и дедушка у нас общие. И мы братья. Мы все время вместе. Вместе играем, вместе едим, растем. Иногда ссоримся. Но больше играем.
А еще играет с нами соседская девочка Агирись. И где же они запропастились? Почему они не смотрят игру небесного огня — северное сияние?
— Где вы? — кричу я. — Небо горит красивым огнем! Смотрите!
Распахивается дверь соседской избушки. Оттуда бегут Агирись и Кирилл. Смотрят молча. Удивляются молча. Завидуют мне. Как же они раньше меня не заметили северного сияния!
Теперь они делают вид, что ничего особенного в северном сиянии нет.
— Пылает огонь, а холодно! — как бы между прочим роняет Кирилл.
— Почему горит огонь, а тепла нет? — спрашивает Агирись.
— Не знаю.
— А, не знаешь. Так пойдем в избушку. Там огонь не такой красивый, но теплый.
— И дедушка скажет, почему небесный огонь не греет, — поддержал Кирилл.
Хищная и яркая, Словно волчий глаз, Глядит звезда Полярная… Морозит нас. О, сиянье северного неба, Не красуйся ты холодным светом. Лучше обернись скорее в солнце, Растопи недвижность льда и снега, Людям возврати живую воду. И тепло, и теплый-теплый свет…— Пойдем, пойдем к домашнему огню! — кричат ребята. — Дедушка еще сказку скажет.
Разве устоишь перед настойчивостью Агирись… И мы весело бежим к избушке, к дедушкиному очагу.
У вашего огня погреемся, Погреемся. Рыбки поедим, Чайку попьем. У нашего огня Повеселимся. Друг друга посмешим, Песни попоем. Да будет высоким Ваш огонь. Да будет веселым Наш огонь!Мы вбежали в избу. Повеяло теплом огня и лаской бабушкиных рук.
Бабушка помогла мне снять малицу. Стянула с ног кисы. Подала мне мягкие оленьи тапочки, а на спину накинула халат из шкуры молодого оленя… У бабушки длинные, до пола, косы. Косы у нее не простые, а звенящие. На них много звенящих медных побрякушек, колец, монет. Бабушка моя всегда возится у чувала. То снимает чайник с кипящим чаем. То навешивает медные котлы над пляшущим пламенем.
В дремучем лесу Котел кипит. Огонь не горит, А котел кипит. — Это муравейник Муравьями кишит…У огня мы всегда играем в загадки. Сегодня моя очередь загадывать первым.
В углу избы с четырьмя углами Стоит женщина в шубе из стерляжьей кожи. Если замерзнешь. Она согреться поможет.— Чувал. Кто этого не знает! Загадал бы настоящее загадочное, — с укором говорит мне Агирись.
Юрта дедушки была особой, непохожей на наш новый дом, который построил колхоз. В нашем доме — русская печь, сложенная из кирпича. А здесь печь — чувал. Сделана она из прутьев, замазанных глиной. Стоял чувал в правом углу юрты, рядом с дверью. Чувал круглый. Труба его широкая. Когда не горит огонь, можно видеть звезды. Одна сторона чувала открыта. И когда горят в нем дрова, то не только тепло, но и светло. Чувал еще называют камельком, огневищем. Хорошо сидеть у горящего камелька и загадывать загадки.
В горячем море, В туманном просторе Богатыри в шлемах Остроконечных скачут… — Это значит — закипел котел. Через горячее море Над туманным простором Черный соболь скачет, Выгибая черную спину. — Ручка котла, Большого медного котла, Висящего над огнем. Четыре девочки, Четыре черные подружки Покрылись одной шалью… — Ножки столика. Низенького столика, Как дружные подружки, Покрылись одной шалью — Скатертью волшебной. И крепко стол стоит, Кушаньями на нас глядит.— Не пора ли, ребята, и вам за стол? — весело говорит дедушка. И мы садимся за низенький столик, подобрав крест-накрест ноги.
А на столе большая деревянная чаша. Недавно ее вырезал дедушка. Новая чаша, а еда в ней старая. Не конфеты, не сахар, не масло, не хлеб в ней лежали. Все это у нас кончилось. В чаше лежал обыкновенный ёхыл — сушеная рыба. Хотя и надоела она нам, а есть-то хочется. Жадными глазами смотрим на ёхыл. Слюнки текут. «Когда голоден, и снега наешься», — любят поговаривать дедушка и бабушка. Только успела бабушка сказать: «Ешьте», — а я уже расправляюсь с сушеной рыбой. Рыба оказалась вкусной. Сушеный муксун. Это не щука, не чебак, даже не сырок, а большая рыба. Жирный муксун нежный, вкусный. Солнцем пахнет. На холодном осеннем солнце его сушили. А соли в муксуне нет ни капли. Ёхыл у нас без соли сушат. А я люблю сладкое. Раз нет сладкого, люблю вот такой ёхыл, пахнущий еще смолистым ветром и вкусной летней водой…
Юрта дедушки небольшая. Не отличается она и особым убранством. Но в ней много такого, что глаз веселит. На потолке не доски, а бревна. Пол юрты ровный, устланный досками. На досках плетеный ковер из камыша. Ковер мягкий, теплый. Вверху несколько перекладин. На них одежда, шкурки беличьи и горностаевые сушатся. На стене висит обыкновенное ружье, такое же, как у многих. Рядом с ним лук и стрелы. Их я только у дедушки и вижу. Никто теперь с луком на охоту не ходит. Кроме ребят, конечно. У взрослых — ружья. Настоящие. Выстрелишь — любая птица падает. Даже звери не уходят от метких выстрелов. А луком-стрелами теперь играют ребята. Но наши луки простые. А этот — большой черный лук. Дедушка не разрешает его трогать. Будто бы этот лук священный. А в правом — «священном» — углу сидит Медвежья голова. Рядом лежит бубен. Он тоже священный. Дедушка иногда на нем камлает, разговаривает с духами леса и воды, чтобы они были добрее и щедрее к маме. А мама моя на промысле: в тайге промышляет зверя, в реке ловит рыбу. Дедушка говорит, что вся добыча — подарок духов… Но сегодня дедушка не камлает. Сидя у огня, он мастерит загадочную вещь.