Чтение онлайн

– Теперь доктором Иноземцевым у нас значится Давид. Так величают его студенты. Подумать только – двадцать четвертый год, а уже дважды доктор. Сам же месье Иноземцев удалился на покой, посчитав, что воспитал замену себе и выполнил тем долг перед миром.

– Но ведь он посещает представления мадемуазель Зои…

– Идемте ужинать, Емельян Михайлович, – оборвала Элен, с бледным лицом поднявшись с кресла.

Зои проводила ее тяжелым взглядом: то ли ярость в ней закипала с большей силой, то ли уже порядочно опьянела. Она попыталась изобразить проворство и легкость, но покачнулась и едва успела подхватить меня под руку. В столовую она вошла, повиснув на моем локте.

Из двери гостиной сочился слабый свет, посреди стоял длинный стол. Приборы поставлены в весьма странном порядке. Четыре – у ближнего конца, и один – у самого дальнего. Зажгли электричество, и странный, словно уходивший в небытие ночи стол оказался во власти света. Света, приумноженного отражением. На каждой из стен располагалось несколько высоких зеркал. В гостиной тоже имелись зеркала, и расположение их в точности повторяло расположение в столовой: смотрящие друг на друга, четыре в метр-полтора шириной и высотой от пола до потолка, в оправе белоснежной лепнины и серебра.

Одновременно с Элен в противоположную дверь вошла китаянка в европейском платье и с пучком фиалок в седых, гладко причесанных волосах. Лет ей было не более сорока пяти.

– Добрый вечер, мисс Ли, рады вас видеть, – воскликнула Элен.

Дамы великосветски расцеловались.

– Очень жаль, что вы пропустили это невероятное событие, народу пришло в три или четыре раза больше, чем мог вместить Медисон-сквер-гарден. Зои была на высоте! Наконец-то, наконец-то это свершилось. Зои покорила Нью-Йорк. Настоящая Зои! И все благодаря вашим урокам.

– Это моя учительница гимнастики, – шепнула Зои на ухо, обдав меня таким тяжелым ароматом виски, что мгновенно я ощутил еще большее опьянение от вдыхаемого, чем от выпитого. – Я ее убью. Она ужасно, ужасно жестока. Я вырву ей глаза и заставлю съесть. Эл, она ужасна.

Громко икнув, подняла руку и прокричала так, словно находилась среди глухих.

– Привет, Юэнь! Как жизнь, моя старушка?

Китаянку передернуло, она поджала губы и ничего не сказала. Отношения между юной артисткой и ее учительницей были не лучше, чем с Давидом. Видимо, девушка умудрялась досадить всем.

– Я ее убью, – зашипела Зои мне в ухо. – Попомните мои слова.

Она была уже изрядно пьяна и еле шла.

Уселись за стол. И еще не поднесли первых блюд, как явилась взволнованная горничная и передала Элен записку. Прочитав, та прикрыла веки и безнадежно вздохнула.

– Емельян Михайлович, – вкрадчиво произнесла она, положив ладонь поверх моей руки. И было в ее взгляде столько мольбы и сожаления, что я ощутил, как похолодело в груди. – Не пугайтесь, пожалуйста. Сейчас нужно потушить электричество. Наши приборы будут освещать свечи, их зажгут позже. Надеюсь, это нисколько не повлияет на ваш аппетит?

В залу вошли несколько черных теней – горничные, будто монахини. Одни принялись поспешно спускать жалюзи, другие прикрывали двери, третьи принесли свечи в искусно вырезанных из дерева на восточный манер канделябрах – все суетливо мелькали, перекладывая предметы с места на место, к чему-то готовясь.

– Что-то стряслось? – проронил я.

– Месье доктор почтит нас своим вниманием.

Зои захлопала в ладоши, поднялась из-за стола и принялась отвешивать направо и налево театральные поклоны: словно клоун приветствовал публику.

– Великий и ужасный доктор Иноземцев из страны Оз! – воскликнула она, подражая манерам конферансье растягивать гласные. – Представление продолжается, господа! Давайте наденем зеленые очки. Мистеру Страшиле нужны мозги, и мистер Великий и Ужасный…

– Зои, не паясничай, прошу, – взмолилась Элен, перебив ее. – Садись и помалкивай.

И только лицо китаянки осталось бесстрастным.

Свет потух, остался лишь слабый луч неполной луны – только взошедшей и светившей в окна сквозь частую рябь спущенных жалюзи. У стены слева появилась высокая, худая фигура, затянутая в черный костюм. Сначала она задержалась на пороге, следом сделала два неуверенных острожных шага. Я вдруг остро почувствовал страх человека, явившегося из темноты – притаившегося и жадно разглядывающего тех, кто восседал на другом конце стола. Будто то был потревоженный ночной хищник.

– Добрый вечер, – проронил он после длительной паузы, и отчего-то по-французски. Я был так поражен появлением Иноземцева, что не сразу придал значения голосу. Скрипучий, металлический, дребезжащий, как расшатанное в старой раме стекло. Услышав его, я невольно вздрогнул и не сразу осознал, что говорил человек.

– Здравствуй, Ванечка, – с волнением заговорила по-русски Элен. – Мы тебя ждали.

– Сегодня у нас гости из Франции, поэтому будем говорить по-французски, – отозвался тот. – Рад вас видеть, Герши.

Я раскрыл рот, но не смог вымолвить и слова, до того был во власти замешательства: ко мне обращался некто совершенно незнакомый, стыдливо прятавшийся в темном углу, и который, верно, считал себя месье Иноземцевым.

Но прошло уже семнадцать лет, доктор имел двоих взрослых детей, почему бы ему не обзавестись тайной, которая оправдывала его столь непонятное поведение. Любой имел право на причуды, право вести себя так, как ему заблагорассудится.

Видя, что я так и не ответил, голос продолжил. В тоне его звучала резкость.

– Давайте сразу расставим все точки над «i». Признаю, что сегодня я проявил малодушие, не смог заставить себя заговорить с вами, там в Медисон-сквер-гардене… Но, Герши, надеюсь, вы поймете меня, узнав, что… почти три года я не показывался никому в том виде… – Голос задрожал еще сильнее и запнулся.

Я молчал, весь обратившись в слух, пытаясь понять, кто прятался на другом конце стола. Но незнакомец говорил, и я начинал узнавать привычные интонации голоса русского доктора, с которым был знаком.

– Люди науки часто рискуют здоровьем, – продолжал он, беспрестанно покашливая в кулак и теребя узел галстука, словно что-то мешало ему в горле. – Мой голос звучит отвратительно, знаю. Я еще не придумал, как усовершенствовать имплантаты в голосовых связках, чтобы звучание стало приемлемым для слуха. Я работаю над биосовместимостью. Свои родные голосовые связки я сжег, как и лицо, и большую часть кожных покровов. Эксперименты не всегда бывают удачны.

– Простите мое замешательство, – наконец я обрел дар речи. – Сочувствую… вам очень. Бесконечно рад, что вы тем не менее живы, и я могу говорить с вами.