Чтение онлайн

— Честное слово, я начинаю верить в чудеса! Уже собрался уходить и вот, пожалуйста, — какая встреча! По сему случаю, надеюсь ты не откажешься от стаканчика вина? Выпьем за исполнение наших общих планов!

Знакомый, появление которого так обрадовало Силантьева, был Павел Летягин.

Узнав об этой встрече, Некрасов в недоумении пожал плечами:

— Неужели Летягин и некий Анатолий Григорьевич — одно и то же лицо? Или радиотелефонные разговоры не имели никакой скрытой цели? Знакомый, приглашенный Силантьевым, попросту не пришел — и баста!

Полковник жадно затянулся папиросой.

— В самом деле, все было бы ясно, — после некоторого раздумья ответил он Некрасову. — Все было бы ясно, и мы могли бы сказать «баста!», если бы не одно обстоятельство: как «Атом-Унион», до самого последнего времени получавший весьма неутешительные результаты в сооружении оболочки ракеты, так скоро и так неожиданно добился искомой формулы? Вы скажете: не исключено открытие, сделанное специалистами компании? Да, не исключено. Но знаете ли вы, что и конструкция дюз в ракете Каракаса оставляет еще ожидать много лучшего. И не кажется ли вам странным, если фирме удастся их усовершенствовать спустя несколько дней после нас?

Не ожидая ответа Некрасова на этот загадочный вопрос, полковник продолжает развивать свою мысль дальше. Имеется ли какая-нибудь связь между посещением специального бюро тремя инженерами моторного цеха и неожиданным успехом «Атом-Унион треста»? Имеется ли какая-нибудь связь между трудностями, испытываемыми Каракасом в конструировании мотора и неожиданной сменой мнений Силантьева о путях устранения деформации дюз? Или же существует какая-либо связь между всем этим и настойчивыми просьбами Летягина разрешить ему посещение спецбюро? И, наконец, кто и с какой целью направил на специальное бюро гамма-лучи в такой подходящий для фотографирования момент?

Все эти вопросы остаются неразрешенными до следующего утра.

Остряки утверждают, будто за последние четверть века лишь две вещи остались в Москве неизменными: храм Василия Блаженного и толпы горожан, наводняющие каждое утро станции метрополитена. Несмотря на все электробусы и движущиеся тротуары, метро и сегодня представляет излюбленное средство передвижения москвичей.

Среди многочисленных пассажиров, садящихся в поезда на станции метро «Маяковская» в половине девятого, находился высокого роста старик, бодрый на вид, свежевыбритый и надушенный. Очки в массивной роговой оправе прикрывали зеленые, глубоко запавшие в орбиты глаза. Как и обычно, старик остановился перед длинным рядом автоматических касс. Заметив автомат, возле которого никого не было, подошел к нему, опустил монету и приоткрыл крышку ящичка, откуда выталкиваются билеты. Вместо билета в ящичке оказалась монета, — автомат не работал. Тогда старик направился к другой кассе. Он сделал уже несколько шагов, но вдруг обернулся и рывком бросился назад, к первому автомату. Там какой-то человек вынимал из ящичка монету.

— Так всегда бывает с рассеянными, — ворчливо произнес старик. — Видел ведь, что автомат не работает, а взять обратно монету — забыл. Дайте мне ее, пожалуйста!

Вежливые слова Всеволода Александровича, а это был именно он, — совсем не вязались с его действиями: видя, что неизвестный не спешит возвратить ему монету, он грубо вырвал ее из рук и с силой сжал в пальцах. Металлический кружок треснул и раздвоился…

В тот же день мы видим Силантьева в кабинете у полковника государственной безопасности. На столе лежат обе половинки монеты, вынутой из ящичка автокассы. В пустом пространстве между ними был найден кусок микропленки. Разломив монету, Силантьев засветил негатив и, таким образом, уничтожил его. Тут же находятся и вещи, найденные на квартире у инженера.

— Все доказательства против вас, — обращается полковник к Силантьеву. — Вы занимались шпионажем. На пленке, найденной нами, вы засняли данные, представляющие в данный момент государственную тайну.

— Доказательства? У вас нет никаких доказательств, — отрицает Силантьев, упрямо покачивая головой. — Разве запрещено любителю заниматься микрофотографией? Что же касается этой пленки, то, признаюсь, я в самом деле заснял один секрет… Не думаю, однако, чтобы вы привлекли меня за него к ответственности, — дело идет о полотне известного художника, которое он хочет представить на Всесоюзную выставку этого года. До поры до времени он держит свое произведение в строжайшей тайне. Мне же как раз представился случай сфотографировать новое полотно, и я готовился преподнести автору в подарок негатив. Дескать в другой раз, приятель, лучше храни свои секреты! Между прочим, вот вам самое лучшее доказательство моей правоты: среди моих вещей вы можете найти копию микропленки с фотографией картины.

Действительно, среди различных фотоприборов, пленок и реактивов из богатого арсенала фотолюбителя Силантьева нашелся и негатив фотоснимка с картины художника Герасименко «Покоренный океан». Но полковник не торопится признать эту находку доказательством невиновности главного конструктора. После того, как Силантьева выводят из кабинета, офицеры государственной безопасности продолжают тщательно исследовать вещи, найденные на его квартире.

— Сразу видно, что имеешь дело со старомодным человеком… Существует столько аппаратов с моментальным проявлением, а он держит у себя дома целый магазин химикатов. И какой неиссякаемый запас фотобумаги! Здесь должно быть несколько тысяч листов, не так ли, товарищ капитан?

— Да, не менее шести тысяч, — соглашается капитан Ерохин, бросая беглый взгляд на гору бумаги на столе. — Что же ты думаешь с ней делать, Радомский?

Его помощник — молодой лейтенант отвечает без запинки:

— Пакеты, правда, кажутся новыми. Все же не мешает вскрыть их и убедиться, не спрятано ли там внутри чего-нибудь.

Считая, что отгадал мысль своего начальника и довольный собственной сообразительностью, лейтенант ловко вскрывает один из пакетов.

— Стой!

Голос Ерохина звучит строго и властно, рука опускается на плечо лейтенанта.

— А если то, что мы ищем, спрятано не между листами, а на одном из них? Можно просматривать любые бумаги, но фотобумагу необходимо проявлять.

Томительно долго тянется время в фотолаборатории при красном свете. Один за другими погружаются листы бумаги в проявитель. Капитан, организовал эту работу, как говорит Радомский, «в широких масштабах», — налил проявитель во множество ванночек, расставленных и на столе и на полу. Одна, две, три тысячи проявленных листов… Ничего. Неужели вся работа окажется бесцельной? Бросить? Нет, нет, нужно продолжать до последнего листа.

Еще тысяча, тысяча пятьсот, две тысячи… И снова никакого результата. Но проходит еще полчаса, и на столе полковника появляется фотография какой-то схемы со множеством формул…

— Итак, комедия окончена, Силантьев! — резко говорит полковник. — Теперь нам ясно, что вас интересовали не только произведения искусства. Вот формулы нового сплава для дюз атомного двигателя, над которым начало работу специальное бюро. Снимок вы сделали вчера, во время посещения бюро.

Прижатый к стенке шпион не в состоянии вымолвить ни слова.

— Само собой разумеется, вмонтированный в оправу очков фотоаппарат не бог весть какая для нас новость, — продолжает полковник. — И мы знаем толк в подобных штуках. Поглядите-ка на эту интересную фотографию. Узнаете себя, Силантьев? Вы наклонились над столом главного инженера Пивоварова, разглядывая формулы, и поправляете очки. Вы, конечно, не догадывались, что в тот момент, когда вы снимали этот документ, столь необходимый некой иностранной фирме, вас самого засняли на пленку…

Перед лицом бесспорных доказательств Силантьев вынужден во всем признаться. Во время войны он остался на оккупированной территории и был завербован германской разведкой. Ему присвоили секретный номер «агент Ф-117», но, к удивлению, так и не дали ни одного поручения. Таким образом до самого освобождения района, где находился Силантьев, он не был ничем скомпрометирован. Казалось, о нем забыли. Но однажды появился журналист Райти и, упомянув про фотообъектив «Ф-117», установил с ним связь.