Тайна в его глазах
Шрифт:
Это был чистой воды Моралес: четкое разделение личных дел и интересов собеседника, щепотка иронии, искренняя меланхолия без самосострадания.
Но все это не так важно. Я еще не попросил Вас о том, о чем должен попросить. Хочу, чтобы прежде всего Вы узнали две вещи. Первое, это то, что я Вас об этом прошу, потому что у меня самого на выполнение не осталось сил. Я не довел до завершения одно дело, не из-за недостатка решимости, а из-за принципов. И не рассчитал собственных сил. То есть хочу сказать, что я сам мог бы это сделать, если бы сделал месяца два или три назад. Но тогда мне казалось, что нужно ждать до последнего. Но теперь, когда конец близок, мое тело предает меня.
На кой черт ему нужна была физическая сила? О чем мне тут говорит этот человек, который только что умер?
А во-вторых, я не хочу, чтобы Вы чувствовали себя обязанным что-то сделать. Если не сможете, не повезло. Пусть полиция позаботится обо всем. Потому что, откровенно говоря, в моей просьбе к Вам присутствует определенное тщеславие, смешанное с желанием сохранить свое доброе имя. Вы проехали через поселок, не останавливаясь. Но Вам могут встретиться люди, которые, возможно, будут говорить обо мне. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что у многих останутся хорошие воспоминания обо мне как о приятном человеке. Ведь я же прожил в этой местности двадцать три года, работал в этом поселке. По причинам, о которых Вы совсем скоро узнаете, все эти годы я провел здесь, не соглашаясь на перевод в другие отделения банка. Было не просто, потому что много раз начальство настаивало на моем продвижении по службе. Видимо, я оказался хорошим служащим. Я столько раз отказывался, при этом стараясь не выглядеть неблагодарным. Не стану обманывать: никто в поселке не может сказать, что знал меня хорошо. Я и не мог, и не хотел вступать с людьми в тесные отношения. Но думаю, что многие, тем не менее, сохранят воспоминания обо мне как о человеке сердечном и безобидном, мизантропе. Теперь, на пороге смерти, именно этого мне бы хотелось больше всего.
И что все это значит? Не отнести ли эти страницы в полицию? Так плохо относятся в Вичегасе к самоубийцам? Я нетерпеливый человек и, читая книгу, частенько перепрыгиваю через строчки. Но сейчас я изменил своей привычке — боялся упустить главное.
Я должен попросить Вас, мой уважаемый друг (и позвольте назвать Вас так, потому что именно так я чувствую), окажите мне огромную услугу и дойдите до сарая. Это еще пятьсот метров вглубь. Если будет идти дождь, то рядом с дверью в кухне Вы найдете резиновые сапоги. Наденьте их, иначе Вы окончательно испортите и ботинки, и брюки.
Я ничего не понял, во всяком случае, как все это связано со смертью Моралеса.
Здесь мои инструкции заканчиваются. Извините, что не продолжаю. Ваша сообразительность избавляет меня от дальнейших разъяснений, а Ваше мужество, надеюсь, спасет меня во всех этических отношениях.
И как это понимать? Я перевернул лист, надеясь найти еще какие-нибудь данные, разъяснения, зацепки. Больше ничего не было. Я оставил письмо на кресле и прошел в кухню. В окно были видны несколько рядов фруктовых деревьев и сбоку, недалеко от дома, большой огород. Я вышел. Наткнулся на сапоги, но в такой прекрасный день они были мне ни к чему. Чтобы предстать на этих страницах человеком наблюдательным, со склонностями аналитика, наверное, стоило бы сказать, что я сломал себе голову, строя различные предположения в надежде разгадать ту загадку, которая таилась в последнем письме Моралеса. Но это не так. Обо всем я подумал, когда вопросы, возникшие в моей голове, сами подсказали все ответы.
43
Огород был тщательно ухожен. А дом со стороны двора выглядел запущенным, особенно по сравнению с отремонтированным фасадом. Возможно, хозяин нарочно задумал сохранить такой вид постройки, на случай, если вдруг какой-нибудь нежданный гость задумает забрести в его владения. Мне кажется, Моралес не особо заботился об обустройстве своей сельской жизни. Ясно, что он так и остался городским человеком. Он не изменился.
За фруктовыми деревьями, метрах в пятидесяти, высилась сплошная стена эвкалиптов. Я не слишком хорошо разбираюсь в возрасте деревьев, но предположил, что Моралес посадил их, как только переехал сюда. Двадцать три года, он сказал? Я попытался высчитать: похоже, он переехал в Вичегас вскоре после амнистии 73-го.
Казалось, что эвкалипты сформировали плотный занавес длиной в двести метров, который словно разрезал поле по косой и отделял его от дома и огорода. Позже я понял, что посадка эвкалиптов была ориентирована на соседнюю дорогу, с целью создать препятствие для обзора. От огородной межи в поле уходила тропинка. Когда я проходил меж деревьев, утренний свет уже поблек и на земле пролегли тени. По другую сторону эвкалиптовой рощицы отчетливо просматривался сарай внушительных размеров. Мне было сложно подсчитать его размеры, потому что он отстоял еще метров на двести или триста от деревьев. В любом случае, я не мог точно определить расстояние. Я тоже горожанин, и мне не хватало ориентиров, чтобы сделать более или менее точные подсчеты. Сарай был построен на небольшом холме, хотя все поле простиралось на возвышенности, с небольшим наклоном к северу, то есть в сторону, противоположную от дороги.
Я подошел к этому сооружению, обитому листами жести. Раздвижные ворота были закрыты на три огромных замка. Ключи висели на крючке снаружи. Это не было похоже на изощренную систему безопасности — повесить ключи на крючке, где до них может добраться кто угодно. Что, Моралес с возрастом потерял всякую бдительность?
Ворота скрипнули, когда я попытался их открыть. Солнечный свет агрессивно вторгся в темный сарай. Я заглянул внутрь. По мере того как я осознавал представшую передо мной сцену, мои ноги становились все более ватными, и ощущение физического омерзения заставило меня сначала облокотиться на стену, а затем сесть на бетонный пол.
Сарай был довольно большим: метров десять по передней стене и метров пятнадцать в глубину. На стенах висели какие-то инструменты, виднелись складная алюминиевая лестница, какая-то электрическая машина, похоже резак, пара верстаков.
На самом деле все это я увидел уже потом, с цементного пола, на который я повалился, тяжело дыша. В течение нескольких минут я не мог отвести глаз от клетки, клетки, построенной в самом центре сарая, квадратной клетки из грубых и толстых прутьев, от пола до потолка, с дверью с двумя замками без крючков и одной маленькой дверцей в углу (такие используют в тюремных камерах). Клетка с раковиной и унитазом — в одном углу, стулом и столом — в другом, лежаком — вдоль дальней решетки, — клетка с неподвижным телом, лежащим спиной на этом лежаке.
Думаю, что в тот момент я почувствовал ужас, оцепенение, удушье, хаос, а больше всего необыкновенное удивление: все мои представления о Моралесе и его жизни в последние двадцать лет рассыпались в прах.
Когда спустя несколько минут я понял, что мои ноги уже окрепли настолько, чтобы выдержать меня, я поднялся и, пошатываясь, дошел до железной клетки. Все еще в оцепенении, я присел на корточки рядом с клеткой, чтобы разглядеть лицо человека, лежавшего на лежаке.
Труп Исидоро Антонио Гомеса был слегка синим, как и труп Моралеса. Гомес стал чуть толще, естественно, старее, слегка поседел, но, кроме этого, не сильно изменился за те двадцать пять лет, что прошли с того момента, когда он давал показания по делу об убийстве девушки.
44
Я уселся на аккуратно подстриженной траве, окружавшей сарай.
Он же мне сказал в последний раз, когда мы виделись… Я ведь ему почти что предложил отомстить, выпустив в Гомеса четыре пули. Что он тогда ответил? «Все это очень сложно» — или что-то в этом роде. Нет: «Все всегда совсем не просто». Да, это он мне и сказал. Я вспомнил Баеса. Он тоже вряд ли смог бы себе представить, чтобы Моралес такое отчебучил. Сандоваль тоже. А кто бы смог? Только Моралес. Никто, кроме самого Моралеса.
Я опять зашел в сарай, чтобы найти лопату. Обошел вокруг сарая, обозревая местность. Эвкалиптовая рощица, которую я пересек, направляясь сюда, имела округлую форму — около тысячи метров в периметре, — с сараем в глубине. Он располагался не по центру, а в дальнем углу посадок и был почти незаметен с дороги. Я попытался подсчитать, сколько деревьев в общем посадил Моралес. Но отказался от этой идеи. В этом не было никакого смысла. Но, должно быть, это заняло месяцы и месяцы труда, и наверняка он делал это после работы в банке и по выходным. Для того чтобы построить сарай, ему потребовались рабочие. Наверняка их внимание: привлекло то, что хозяин решил расположить сарай так далеко от дома, да и соседям, наверное, показалось странным, что в течение всех этих лет Моралес не обрабатывал свои земли. Местные жители, начиная с его сослуживцев из банка, никогда не могли понять, почему Моралес не принимал гостей, сам не наносил визитов, да и вообще не участвовал в общественной жизни. Я вспомнил об его просьбе, высказанной в последнем письме. Думаю, что все мы нуждаемся в сочувствии. Несмотря на эксцентричность Моралеса, люди в поселке к нему относились хорошо, и вдовец хотел сохранить доброе мнение людей. Поэтому я продолжал идти вперед.