Чтение онлайн

Вернувшись от Морфея, Сидоров нашел молодца храпящим на заштопанном ковре в окружении пустых банок. Что-то доброе шевельнулось в нем при взгляде на бесхитростное лицо спящего. От Ларцова, от его крепкого широкой кости лба, от натруженных рук исходили флюиды надежности. «Настоящий рабочий человек, честный, непритязательный, на все готовый. Прикажи ему, он горы свернет», — подумалось Сидорову. И так похорошело у него на душе от наличия рядом такого надежного Ларцова, что и точно захотелось что-нибудь свернуть. Хотя бы эту надменную статую. Он и свернул бы ее натруженными руками настоящего рабочего человека, если бы не пожелал сначала откушать.

— Эй, скатерка! — щелкнул он пальцами.

Но скатерть исчезла. Разбуженный молодец указал на ковер-самолет. Сидоров схватился за голову: самобранка пошла на заплаты.

— Утопить тебя мало! — заорал в отчаянье.

— Как скажешь, так и будет! — Молодец строевым шагом направился к морю.

— Куда?! Назад!

— Как скажешь, так и будет! — Молодец развернулся на ходу и опять предстал перед Сидоровым.

Сидоров застонал. Представить страшно: голодный наш человек на далеком острове без социальной защиты и бесплатного здравоохранения, без копейки местной валюты в кармане и вообще без карманов и без одежды, если не считать трусов, ушанки-невидимки и левого сапога-скорохода. В чемодане имелись, конечно, кое-какие полезные вещи: гусли-самогуды, забывальная трава, чуток птичьего молока в пузырьке и прочее, но сколько можно продержаться на пузырьке птичьего молока? Оставалось податься либо в рекетиры, либо в нищие. Но остров Пасхи, насколько помнил Сидоров, не располагал нужной базой для вымогательства и попрошайничества.

В замешательстве он побрел вокруг истукана и увидел в траве останки самобранки, обвивашие банку «Завтрака туриста». Горькая догадка взбаламутилась в нем.

— А ну-ка, скатерка! — воззвал он, и останки произвели еще одну банку.

— А ну-ка!..

И еще одну!

— А ну-ка! А ну-ка!! А ну-ка!!!..

Пирамида банок возвысилась до середины уха каменного изваяния, накренилась над Сидоровым. Не хватало последнего штриха, чтобы обрушить ее, и Сидоров приготовился выкрикнуть прощальное «а ну-ка!», ибо рассудил: коли пропадать, так лучше сразу. Но не выкрикнул, а застыл с разинутым ртом.

К нему приближались островитяне, полные почтительности и восхищения. Они наблюдали, как он, забыв все и вся, остервенело клепает банку за банкой, и сделали соответствующие выводы о его магической силе.

— Аку-аку... аку-аку... аку-аку... — обволок Сидорова шепот, неумолимый, как шум прибоя.

Что ж: была — не была! Не зря же он читал Тура Хейердала!

— Йес, сеньоры, вы не ошибаетесь, аз есмь аку-аку. Не совсем тот, к которому вы привыкли, но... как бы это... — Сидоров сделал неопределенный жест, — еще акуакустее. Эй, один из кейса, переведи! Крепче переведи, чтобы не усомнились!

Молодец разлился полинезийским соловьем.

Коренных жителей острова Пасхи Сидоров всегда представлял другими — в набедренных повязках и с перьями в волосах. Молодцу же внимали люди, одетые в нормальные штаны и рубашки, у некоторых болтались на шеях японские транзисторные приемники. Сидоров, признаться, больше их соответствовал классическому облику дикаря. Соответствие усугублялось пучком немытых волос на макушке. Такие пучки — пукао — носили предки пасхальцев до появления на острове европейцев. Сидоровское пукао дополнялось бородой, росшей подобно ветвистой пшенице кустиками, — часть кустиков была направлена строго вниз, остальные отклонялись под прямым утлом к ним вправо и влево.

Приятно, черт возьми, быть богом. В ознаменование материализации прежде считавшегося бесплотным аку-аку пасхальцы закололи здоровенную свинью, и вскоре Сидоров вкушал испеченную на углях вырезку, за которую, правда, пришлось поспорить. Островитяне ошибочно полагали, что божество удовлетворится вкусными запахами — так, дескать, велит традиция (см. Тура Хейердала). Но Сидоров развенчал это вредное заблуждение и потребовал доставлять ему еду три раза в день.

Ох, и жизнь у него началась: одно слово — божественная! Дни походили одни на другой, а если отличались, то исключительно в лучшую сторону. На досуге, отдыхая от еды и знаков внимания, Сидоров недоумевал, почему не догадался прилететь сюда раньше. Теплое морс, жаркое солнце, заботливые островитяне. Они принесли ему джинсы и часы-штамповку «маде ин Гонконг». Часы Сидоров принял, а джинсы ради сохранения имиджа аку-аку отверг.

Пасхальцы, искусные резчики по дереву, изобразили его хилый торс в разнообразных видах. «Уважают!» — радовался Сидоров, выстраивая свои фигурки стройными рядами на манер оловянных солдатиков. Не скупясь, он одарил резчиков «Завтраком туриста», которого в бесплодных попытках отремонтировать скатерть натворил великое множество. Эксперименты на пользу не пошли: скатерть начала выдавать банки вздувшиеся, проржавевшие.

Он брал в руки свежевыструганного себя и ощущал ностальгию. Так чистильщик сапог, вышедший в миллионеры, умиляется запаху ваксы. Ау, Егор Нилыч, где твой кооператив, существует ли еще и существовал ли вообще?

Гонца, посланного к царю-батюшке, слуги Кощеевы, как водится перехватили, опоили зеленым вином и облапошили. Пока гонец слушал сладкие тосты, грамоту с просьбой прислать текст присяги подменили другой, сообщавшей, что войско Купоросова разбито, все преданы смерти, а Иван оставлен для выкупа. На переговоры приглашался лично царь-батюшка, при себе было указано иметь государев золотой запас.

Выманивал, стало быть, злодей царя-батюшку из родных пределов, дабы завладеть золотым запасом бесхлопотно, хотел военную победу подкупить экономическим развалом супротивника. Ну и сокровищницу свою, ясное дело, пополнить.

Через две недели после обожествления Сидорова самолет доставил на остров американских туристов. Сидоров заволновался, но американцы, выросшие в свободной стране, живому богу не удивились и вмешиваться в чужой бизнес не стали. Падкие на экзотику, они загружали сумки «Завтраком туриста», и Сидоров завел кубышку с зелеными долларами. По его велению молодец сколотил прилавок с навесом, над которым на двух шестах укрепил вывеску с надписью «ПИЩА БОГОВ» на трех языках — испанском, английском и кириллицей на полинезийском. Вместе с банками в продажу пошли деревянные изображения Сидорова, изготовление которых было поручено молодцу, — тоже пища, но духовная. Таким образом Сидоров выступил конкурентом своей простодушной паствы, пробавлявшейся торговлей фигурками со времен открытия острова голландцем Роггевеном.

Островитяне зароптали: материализованный аку-аку покусился на святая святых — этику свободного рынка. Зашатались устои, началось падение нравов. Тлетворные изменения Сидоров почувствовал на себе. Однажды, принеся обед — зажаренную в специях курочку и связку бананов, — делегация пасхальцсв попросила уплатить за него.

Аку-аку разгневался и пообещал наслать на еретиков страшный мор, но тем не менее раскошелился. Не хотелось ссориться в преддверии грядущего мероприятия: следующий заезд туристов он замыслил ознаменовать выборами «мисс Пасхи». Победительнице аку-аку намеревался предложить руку и сердце. Прощай, Нюра!

Тревожные изменения в поведении островитян подвели Сидорова к необходимости создания «Руководства к жизни», с помощью которого он надеялся вернуть местную нравственность на исходные позиции. «Руководство» намечалось в трех частях и замыслом (увы, неосуществленным!) напоминало выступление кандидата в депутаты перед избирателями. Совпадение случайное: баллотироваться в губернаторы острова Сидоров не собирался. Несолидное для бога занятие.

В первой части «Руководства» — «Вступлении» он предполагал рассказать о себе и тем обосновать свое право на «Поучение» — вторую часть. Завершать труд должно было, разумеется, «Заключение», содержание которого Сидоров представлял смутно, но знал, что оно должно сулить лучшую жизнь тому, кто усвоит «Поучение».