Чтение онлайн

Вохромеев опять провел его и отобрал руки. «Сам виноват», — криво усмехнулся Гаджиев. «Я не виноват», — хотел сказать Аверин — он остро сознавал необходимость что-то объяснить Гаджиеву, — но ничего не успел и провалился в темный наклонный лабиринт.

Не было рядом никого, чтобы объяснить ему его новое положение, а сам он сначала не догадался, что все-таки умер, и стал искать выход из лабиринта, не понимая, что здесь есть только вход, а выхода быть не может. В абсолютной темноте он бежал по узким коридорам все быстрее, отталкивался руками от стен, проваливался в боковые проходы, обостренным чутьем отмечал тупики и успевал в последний миг свернуть, чтобы не расшибиться о камни. Прозрение пришло, лишь когда, устав, он остановился и, прислонясь лбом к прохладной стене, услышал по другую ее сторону странные звуки, будто детские ладошки шлепали по воде. Он вспомнил о своих мальчиках и сообразил наконец, что умер и это они прощаются с ним. «Все...» — подумал он и — словно к нему прикоснулись раскаленным железом — понял, что мальчики не снаружи, а, как и он, внутри лабиринта. «Умерли... утонули...» — решил он и зажал себе рот руками, чтобы не закричать от ужаса — в лабиринте почему-то нельзя было кричать. Он вжался в стену лицом, корчась, издавая стоны — как ни старался, не мог сдержать их, — а за стеной уже стучали тысячи детских ладошек...

— Толкни его, Семен, что ли, — сказал позади него Вохромеев.

— А! — вскрикнул Аверин, резко обернулся — и все закружилось перед глазами: головы, повернутые к нему, качающийся на цепочках светильник, тускло блестящая золоченая рама, тени на стенах.

— Встаем — штанишки одеём, — сказал Семен. — Хватит дрыхнуть, замполит, хватит, дорогой!

Аверин увидел, что лежит на скамье, а четверо — Вохромеев, Семен, Еврипид и Диплодок Иваныч — сидят вокруг стола, причем карлик на той же скамье, что и он, рядом с его головой. Еще ничего не вспомнив, но уже ощущая страх и отвращение, Аверин снова отвернулся, но тут же отпрянул от стены и соскочил на пол — по ту сторону по-прежнему раздавались, какие-то шорохи, шлепки, всхлипы.

— Что это? Что это? — выкрикнул он отчаянно, вес еще пребывая между сном и явью.

— Крысы, мил человек, крысы, что же еще? — тряхнут толстыми бабьими щеками, с готовностью отозвался Вохромеев.

— Крысы?..

— Ну да крысы. Ежели потоп, крысы первыми бегут на корабль. Стучатся лапками: впустите нас, мы тоже твари Божьи и не хотим, чтобы — бац! — и без всяких объяснений все до единой на дно. Не для того, мол, ваял нас Создатель по образу и подобию...

— Своему, — вставил Диплодок Иваныч.

Вохромеев укоризненно посмотрел на него, перевел взгляд на пустую раму и продолжил:

— Заблуждение о драгоценности собственного существования естественно и вполне извинительно. Весьма трудно представить, что все это, — он описал в воздухе крут указательным пальцем, — было просто так. В очевидное всегда трудно поверить, и чем очевидное очевиднее, тем труднее. Мешает вредная и совершенно дурацкая мысль: раз было — значит, зачем-то. Кажется, чтобы выявить высший умысел, достаточно лишь поднапрячься немного, — а это не так, ох не так! — Вохромеев тяжело вздохнул. — Зарапортовался я, а время, между прочим, поджимает. Не ждет, понимаешь, время. Раздевайся, замполит, и подсаживайся к нам. Раздевайся, мон шер ами.

— Мой дорогой друг, — молвил Диплодок Иваныч.

— Не стесняйся, замполит. Не в одежде дело. Омниа меа мекум порто, — продолжил Вохромеев и, видя, что Аверин не сдвинулся с места, добавил: — Ты, что, Бианта не листал? Переведи ему, Еврипид!

— Все мое ношу с собой, — отчеканил Еврипид, сидевший неспокойно, весь как на шарнирах.

— То есть, — счел нужным пояснить Вохромеев, — суть человека не во внешних проявлениях, а во внутреннем его мире.

— По одежке встречают, по уму провожают, — сказал Семен.

Аверин, не отвечая, медленно переводил взгляд с одного говорившего на другого. Он будто только сейчас увидел, что они сидят совсем голые, их широко расставленные руки с растопыренными пальцами лежат ладонями вниз, соприкасаясь мизинцами и образуя на столе замысловатую фигуру. Между Семеном и Диплодоком Иванычем оставалось место, и потому фигура казалась незавершенной — маленький, как игрушечный, правый мизинчик одного и толстый с темной окантовкой вокруг ногтя левый мизинец другого не имели пары.

— Дети там... мальчики... — ни к кому не обращаясь, проговорил Аверин.

— А ну, раздевайся! — приказал Вохромеев.

Аверин втянул голову в плечи и поспешно стал расстегивать пуговицы.

— Быстрее! — поторопил его Вохромеев. — Семен, подставь ему ящик.

Карлик метнулся к стене, где возле бочки стоял большой прямоугольный ящик. Аверин стоял на куче своей одежды и застывшим взглядом следил, как Семен, оттопыривая тощие ягодицы, подтаскивает ящик к столу. Покончив с этим делом, карлик снова уселся на скамью и, не глядя, нашел левой рукой мизинец правой руки Вохромеева.

— И ты садись, — сказал Вохромеев Аверину, указывая на ящик.

Аверин сел между Семеном и Диплодоком Иванычем. Он не отдавал отчета в своих действиях, не чувствовал связи между тем, что происходит, и тем, что происходило в предшествующие шесть дней, и оттого плохо понимал, где он и что с ним. Его вел автопилот, но и этого автопилота в себе он не чувствовал. Он что-то вспоминал, отвечал на вопросы и выполнял каким-то чудом доходившие до него указания Вохромеева — но все это был как бы и не он. Он настоящий — главой, немой и обездвиженный, будто облитый загустевшим, холодным, как лед, стеклом, — падал в это время в черную нескончаемую бездну, и вокруг него все вертелось, неслось куда-то, превращалось в нечеткие пятна...

— Руки на стол! — приказал Вохромеев.

Аверин увидел, как его руки выпростались из стеклянной массы и с деревянным стуком упали на столешницу. Пальцы, как черви, поползли каждый сам по себе; мизинец левой руки нашел похожий на щепку мизинчик Семена, чуть коснулся его и тут же быстрым, как укус змеи, слаженным рывком они соединились, словно срослись в единое целое; то же случилось, когда правый мизинец Аверина дополз до покрытого жестким волосом мизинца Диплодока Иваныча. Фигура на столе получила завершение — вышло что-то напоминающее пятиконечную звезду; мгновение спустя Аверина пронизали токи — они шли и слева, и справа, навстречу друг другу, сталкивались, создавая хаос и превращая в хаос его самого.

Череп распирало изнутри, он распух, словно надутый чудовищным насосом, и, казалось, разросся бы бесконечно, если бы не облегающее его снаружи стекло. Токи шли, нарастая, волнами, и руки, не в силах противостоять им, задрожали, затряслись, заплясали в диком танце; суставы, обратясь редукторами, дробили токи и посылали их дальше в сердце Аверина, а оно насыщало ими кровь и гнало ее в невероятно распухший мозг, откуда уже не было выхода.

Голова превращалась в гигантский котел с пузырящимся варевом — в его бурлении угадывался какой-то невероятный порядок. Аверин напряг зрение и неведомо как разглядел, что пузыри складываются в слова. Он попытался прочитать их и не понял смысла прочитанного, но в следующее мгновение сообразил, что читает почему-то справа налево; исправить ошибку, однако, уже не хватило времени — с высоты своей громадной, похожей на воздушный шар головы он заметил, что удлиняются руки, и это поглотило его внимание целиком. Руки — его руки, — истончаясь, тянулись к центру стола, и туда же стремились, извиваясь, руки Вохромеева, Семена, Еврипида и Диплодока Иваныча. Их головы — он только что увидел это — тоже раздулись; в узком помещении под низким потолком стало тесно, и лишь стекло, в которое он был заключен, предохраняло его лицо от неприятных прикосновений. Но вот что удивительно: светильник по-прежнему висел над головами — хотя головы и упирались в потолок.

Это странное несоответствие занимало Аверина недолго, потому что с ним или вне его — уже не разобрать! — произошла очередная перемена. Руки на столе сплелись в змеиный клубок, и не понять было, где кончаются его руки и начинаются руки остальных. Он ощущал лишь плечевой сустав, но не знал до конца, его это плечо или чье-то еще. Чтобы выяснить наверняка, нужно было бросить взгляд со стороны, что толику времени назад он делал с легкостью, но теперь это оказалось невозможным. Раздвоение, позволявшее ему одновременно участвовать в событиях и отстраненно наблюдать за ними, исчезло, но он не осознал этого, как, впрочем, не осознавал раньше самого раздвоения. Он лишь удивился — тому, какой хитрой оказалась змея, выползшая из клубка на столе; она использовала единственный шанс добраться до него через стеклянную массу — стала его рукой.