Чтение онлайн

– С удовольствием, – ответила Жюли, показывая миниатюру на экране. Виконтесса одобрила, но тут же наклонилась к уху журналистки:

– Знаете, дорогая, я бы посоветовала вам особенно внимательно снять эту ночь. Может статься, она войдёт в историю города…

Жюли едва успела спросить, что это значит, как виконтесса сменила тему, точно опустила бархатную занавесь. «Опять намёки», подумала Жюли. «Что же все они скрывают?»

Позднее гости разделились по группам, мэр Бурже перехватил маркиза у стола с устрицами. Жюли оказалась рядом случайно, спрятавшись за декоративным пальмовым кустом. Голоса были тихими, но не настолько, чтобы она не уловила некоторые фразы.

– …не лучше ли сегодня же объявить о нашей сделке? – настаивал мэр. – Публика расположена, чек будет подписан моментально.

– Время ещё не пришло, – ответил маркиз резко. – Я предпочитаю сначала рассчитать все варианты.

– Вариантов осталось не так много, – мэр нахмурился. – Не упустите последний.

Маркиз бросил на собеседника взгляд, в котором читались и гордость, и отчаяние старого игрока. Жюли успела щёлкнуть камерой – шепот затих, а снимок сохранил фрагмент их спора в жестах: мэр с протянутой рукой, маркиз – как скала, неподвижный, но готовый обрушиться.

Часы били одиннадцать. Сервировали десерт: миндальное суфле с лепестками лаванды. Жюли перебирала записи, когда к ней почти незаметно подошёл интендант замка – седовласый мужчина в пиджаке.

– Мадемуазель, – тихо проговорил он, – маркиз просит вас быть рядом со сценой ровно в полночь. Он собирается сделать важное объявление.

– Конечно, – кивнула Жюли, настороженно отмечая: «важное объявление» – словно фанфара перед оскалом суровой правды.

На циферблате – без семи двенадцать. Оркестр сбавил темп, гости собирались полукругом перед роскошной эстрадой. Жюли встала у лестницы, камеру наготове. Маркиз уже поднимался на помост, держась за трость, словно за скипетр. В зале разливалось ожидание.

«Странно, – подумала Жюли, посмотрев на Жака, Элоизу, мэра, виконтессу – каждый из них бледен, словно знает, что услышит. – Чего же боятся все эти люди?»

Маркиз оглядел зал, но внезапно засеменил тыльной стороной ладони по помосту, будто проверяя что-то на прочность, и остановился. Голоса смолкли. А потом… неожиданно погас свет.

В зале раздался короткий вскрик, струна скрипки выдала писклявое фальшивое «фа», откуда-то метнулась чья-то тень. Жюли прикусила язык – тишина была такой густой, что было слышно треск свечей. Спустя мучительные секунды электрический свет вспыхнул вновь.

Маркиз стоял на том же месте, но рука с тростью дрожала сильнее. Лицо его побелело, как мрамор под канделябрами. Он отряхнул лацкан и прохрипел почти неслышно:

– Прошу прощения, небольшая неполадка…

Однако взгляды гостей бросали друг другу искры недоверия: каждый проверял, кто где стоял в мгновение тьмы.

Жюли, схватившая камеру двумя руками, почувствовала, как по спине ползёт холодок. Она успела заметить: Жака не было на месте до того, как погас свет, а мэр куда-то переместился. Элоиза же вцепилась в бархат сценической портьеры, словно боялась рухнуть.

Свет продолжал дрожать, и маркиз, сделав неровный шаг к микрофону, отчётливо сказал:

– Дамы и господа… моё объявление… состоится… чуть позднее.

Он кивнул оркестру, но тот лишь неуверенно взял нотный аккорд. Бальный зал дышал какой-то новой, неприветливой тишиной. Ни одна свеча не покачнулась, но в воздухе витала угроза, словно невидимый дирижёр приготовил гостям совсем другую партитуру.

Жюли чётко уяснила одно: мирной ночь уже не будет. За пышным карнавальным сиянием раздался первый неслышный треск ледяной плиты, что скоро лопнет под давлением тайн. И когда она направилась к дверям, чтобы сменить плёнку в камере, ей показалось, что сквозь гул шагов она слышит шелест страницей-то записной книжки – будто кто-то раз и навсегда поставил крестик напротив чьего-то имени.

Полночь подошла незаметно, как злоумышленник в шёлковых тапочках. Жюли вышла из небольшого вестибюля, сменив карту памяти, и обнаружила, что бальный зал уже дышит особым наэлектризованным ожиданием: оркестр смолк, гости сбились в полукруг у сцены, маркиз де Лабор готовился вновь вступить в слово. От завывающего за окнами ветра пламя факелов во дворе покачивалось, отбрасывая дрожащие всполохи, словно фигурки тени, которые уже репетируют грядущую трагедию.

Маркиз поднялся на помост. На дне его бокала играл рубиновый блик, как капля уже пролитой крови. Элоиза стояла в первом ряду – белая, как ангел из мрамора; Жак – чуть позади, взгляд его скользил по залитым светом кольцам люстр, словно вычислял кратчайший путь для отступления. Мэр Бурже теребил манжет, виконтесса устроилась у колонны, где тени скрывали ее лицо.

Жюли поставила камеру на режим серийной съёмки. Внутри вспыхнула мысль: места на карте вроде достаточно, но останется ли памяти, чтобы снять «важное объявление»?

– Дамы и господа, – начал маркиз, глубокий голос его дрогнул, – я благодарю вас за щедрость. Однако…

Он не успел закончить. Люстры мигнули раз, другой – и потухли. В зал ворвалась густая темнота. Кто-то выронил бокал – звонкое стекла разбилось об пол. Раздались тугие, медлительные шаги, потом поспешные и тяжёлые, будто взмах кинжала расколол воздух.

И мужской крик, хриплый: – «Не надо!..»Потом – женский стон, короткий, сдавленный.

Жюли судорожно щёлкнула затвором – рефлекс фоторепортёра. Но камера, не видя ничего, улавливала лишь чёрный коридор с его необъятной пустотой.

Свет вспыхнул, словно ничего и не было. Только зеркала по-прежнему дробили пламя, словно мечи гладиаторов. А вид помоста, где стоял маркиз, заставил зал замереть.

Маркиз де Лабор лежал на спине, тросточка отлетела к микрофону, а на его белоснежной сорочке расползалось алое пятно. Лезвие тонкого кинжала всё ещё торчало между рёбер, словно издевательски подпирая сердце.

Элоиза упала на колени, крик её захлебнулся в бархате половиц. Жак рванулся к ней, но вдруг замер – то ли от ужаса, то ли рассчитывая, что избыточное рвение может выглядеть подозрительно.

– Скорую! – проорал кто-то. – Полицию! – ответил другой.

Жюли почувствовала, как по залу прокатилась волна ужаса, словно старинные стены признали, какую жертву потребовали для продолжения своей мрачной летописи. Она подавила дрожь в коленях, сфотографировала место трагедии – в объективе застыли лунообразное лицо маркиза, погасший взгляд, рука со сжатыми пальцами, словно он ещё пытался удержать тайну, вырывающуюся вместе с кровью.

Паника росла, как пламя на соломенной крыше. Мадам Гайар, побледневшая, бросилась к дверям, но мэр Бурже ударил тростью по полу, окликая охрану: