Чтение онлайн

— Да, ты права…

Он сделал несколько шагов в ее сторону. Он просто умирал от желания ее обнять.

— Только посмей приблизиться ко мне, и я убью тебя! — закричала она.

Джованни остановился. Джентукка засмеялась:

— Вы только посмотрите! Да что ты за человек? Ты боишься даже меня… беззащитной женщины…

— Дай мне объяснить…

И он сделал еще один шаг.

Тогда она с яростью швырнула в него другой камень.

Джованни этого не ожидал: булыжник попал ему прямо в лоб. Он рухнул на землю, чуть было не потеряв сознание.

«Ууууу… Ууууу…» — завывал Цербер всю ночь напролет, и ему вторили души умерших… Несколько часов Бернар потратил на то, чтобы выбраться из пещеры оракула. В конце концов ему это удалось. Там, внизу, в лабиринте, он спал тяжело и беспокойно, его неотступно преследовали видения. Когда он оказался на поверхности, на улице было светло и очень холодно. Солнце в этих краях вставало поздно. В пещерах диких, потайных, крутилось у него в голове… Туман над равниной рассеивался. Бернар смотрел то вверх, то по сторонам: вид простирался до самых одиссеевых лугов, и елисейские поля выглядели именно так, как обрисовал их Спирос. Болотистое озеро, над которым никогда не пролетали птицы, и высокое течение Ахеронта были по правую руку от него. Он шел вдоль берега Коцита, направляясь к старому мосту. Что ищешь ты в горах, давно лежит в долине у Додоны… «Если я дойду до этого места, я заберусь на заветный камень, что возвращает зрение слепым и давно стал символом провидения и других сверхчеловеческих способностей. Путь этот такой сложный и долгий, что Гомер и Данте называют его дорогой на тот свет. „Все расскажу, что видел в те минуты“» — пришли Бернару на ум стихи Комедии, которая словно раскрывала перед ним двери и приглашала войти в таинственный мир. Сказать по правде, белых цветов не было и следа: стоял конец ноября. Наверно, души праведников выходят на свет из подземных жилищ только ранней весной. За мостом простирались необозримые просторы, бесконечные поля, покрытые инеем. Воздух здесь был серым и холодным, как стекло. Бернар был обеспокоен тем, что видел во сне, он вновь и вновь мысленно возвращался к словам отца и силился понять их смысл. «Ты никогда не сможешь простить меня…» Ему казалось, что он стоит на пороге какого-то открытия, что занавес вот-вот распахнется и он увидит мир таким, каков тот есть на самом деле. Но это ощущение длилось лишь долю секунды. Ведь так всегда: стоит только обернуться, как реальность тут же обрушивается на нас своей безысходной мощью, мгновенно стирая следы потустороннего: раз — и все знаки исчезли как не бывало.

Бернар резко обернулся, словно хотел застать врасплох ускользающие видения. И тут он увидел фигуру человека. Почему-то раньше он его не заметил. Это был пастух. Он сидел на камне, на краю дороги. И глаза у него были светло-голубые, почти прозрачные, как море у берегов Корфу. Бернар почувствовал в воздухе какой-то незнакомый запах. Он как ни в чем не бывало подошел к пастуху и спросил у него дорогу. Ведь именно так поступали древние, когда встречали божество: они просто делали вид, что понятия не имеют, кто перед ними. С богами лучше не шутить. Пастуху было на вид лет двадцать. Насчет дороги он повторил Бернару то, что тот и так уже слышал от своего проводника.

— Странные эти места, — произнес Бернар, чтобы завязать разговор, — встретишь вот так кого-то и не знаешь, человек ли то или всего лишь тень из подземного царства…

— Да ладно, это не так уж сложно понять: люди, в отличие от душ и богов, отбрасывают тени.

Бернар заметил, что пастух не отбрасывает тени, но это было вполне нормально в полдень, да еще при таком пасмурном небе. Ведь он и сам не отбрасывал никакой тени. О чем и сказал, но пастух в ответ лишь равнодушно пожал плечами. Живые, мертвые — не все ли равно?

— Тебе предстоит еще полных два дня дороги, — подытожил пастух, — советую найти мула в соседней деревне и одолжить тележку. Раз ты с лопатой, то, верно, намерен что-то откопать, и если ты искатель сокровищ, полагаю, на обратном пути тебе придется нелегко…

Как он догадался? И почему обращался к нему на «ты», если он всего лишь простой пастух, по сути еще мальчишка? Или все же он неведомое голубоглазое божество? Бернару показалось, что его собственная жизнь — лишь малая часть огромного Божественного замысла. Какая роль предназначена ему в этом непостижимом сплетении нитей?

«Быть может, ты нужен лишь для того, чтобы уничтожить последние следы и навсегда попрощаться с тем временем, когда боги еще являлись человеку», — послышалось Бернару. Но пастух даже рта не раскрыл. Бернар поблагодарил его и продолжил свой путь.

Прежде чем проводить Джованни в уже знакомую гостиницу, Бруно наложил повязку.

— Пережди немного, — посоветовал он, — а потом приходи, да купи подарок подороже… Тем временем я попробую поговорить с ней, расскажу, как ты страдал, когда она внезапно исчезла. Не бойся: между вами есть чувства, и они очень сильны. После многочисленных испытаний, что выпали на вашу долю за эти годы, теперь, вот увидишь, все образуется, я в этом совершенно уверен!

Когда Джованни остался один, он снова впал в отчаяние: мог ли он предугадать такой враждебный прием? Ведь он понятия не имел, почему Джентукка исчезла, и был почти уверен, что данное решение исходило от нее. После свадьбы он был целиком и полностью погружен в работу, почти не бывал дома: нужно было расширять круг пациентов. Дни первой влюбленности прошли, Джентукка теперь почти все время проводила дома одна: вряд ли ей нравилось довольствоваться незавидной ролью домохозяйки. Когда она внезапно исчезла, он понял, что его страхи ожили и стали реальностью. Но больше всего его терзала мысль, что он даже никогда не задумывался о ее возможной беременности. Казалось бы, родись у них ребенок — никто бы не удивился. Но его беспокоило то, что он отгонял от себя саму идею отцовства. Он не слишком хорошо знал Джентукку, но это-то было понятно. А теперь выяснялось, что именно он и себя-то толком не знает. «Да и где гарантии того, что именно я отец этого ребенка?» — мелькнула у него мысль. Возможно, после стольких лет разлуки он имел право усомниться. «Но ведь ребенок так похож на моего отца…» И снова он поймал себя на том, что такое сомнение могло возникнуть лишь у того, кто противится самой идее отцовства. Наверное, этим и объясняется агрессия Джентукки: она интуитивно уловила его настроение и поняла о нем то, чего он и сам не знал. Она почувствовала, что он бежал от ответственности. В этом и заключалась его вина, которую теперь предстояло искупить. Перед женой и перед самим собой.

Бернар заночевал в деревне на склоне горы, откуда открывался вид на перевал, ведущий в долину Додоны. Он нанял мула и узкую двухколесную тележку — с такой животное легко пройдет по горной тропе. Денег уже почти не осталось, так что пришлось оставить в залог вексель, который хозяин пообещал вернуть на обратном пути. Дорога предстояла долгая и трудная, она то поднималась в горы, то спускалась в долины; кое-где поросла кустарником, — должно быть, в холодное время года здесь почти никого не бывало. Погода совсем испортилась: над головой нависли свинцовые тучи.

Бернар шел целый день, лишь однажды он остановился, чтобы передохнуть. Вечером зарядил дождь, и путник начал искать место для ночлега, поближе к реке, чтобы утолить жажду и напоить мула. Он подумал, что в этих горах много рек — найти питьевую воду, должно быть, не особенно трудно. Он спустился с горы и оказался на поляне, где жил старый отшельник. Старик был совсем седой, волосы доходили ему почти до пояса, а борода была еще длиннее. Бернар спросил, нельзя ли переночевать в его пещере. Рядом протекал ручей, и путник с мулом наконец-то утолили жажду.

— Меня зовут Бернар, — сказал он старику, — я здесь, чтобы разыскать одно место, хранящее великую тайну. Это — святыня, которую сам Господь вручил человеку в начале времен в подтверждение их союза. Сей предмет доставили сюда много лет назад рыцари-крестоносцы. С его помощью человек сможет утвердить на земле единый Закон — Закон Божий.

— Да-да, припоминаю, как они здесь проходили, — ответил старик.

— Но как вы можете это помнить, ведь с тех пор прошло не меньше ста лет?..

— Их было около семидесяти человек. Все они были верхом, в рыцарском облачении, у каждого крест на груди. Это было вскоре после того, как венецианцы оказались в Константинополе. Тогда я был еще юнцом, но прекрасно запомнил этот день.

Бернар молчал. Ему не хотелось обижать старика. Напрашивалось два объяснения: или этому отшельнику должно быть не меньше ста пятидесяти лет, или же он страдает галлюцинациями. Скорее всего, второе.

Бернар и его хозяин устроились на камнях. На ужин старик предложил сырые грибы и горсть бобов, но рыцарь вспомнил рассказ моряка о зайцах, скачущих по потолку, и от бобов благоразумно отказался. Он поел только немного грибов и ржаного хлеба. Пока они ужинали, он, сам не зная почему, поведал старику свои печальные мысли: