Чтение онлайн

Елена вошла. Убрус [31] с волосником [32] и жемчужное ожерелье на гибкой шее оттенили ее кожу, и лицо казалось как никогда белым. Сжалось нутро Василия Ивановича от горького ощущения — столь же непрочна судьба великой княгини, как и жизнь самого государя.

— Ты, матушка, ко мне близко-то не подступай. Порченый я… как бы беда к тебе не пристала.

Дрогнули брови Елены Васильевны при словах мужа.

— Что ты говоришь такое, Василий Иванович, — подошла вплотную к государю великая княгиня. — Твоя болезнь — моя беда. — И в это мгновение она и вправду жалела о напасти, свалившейся на Василия.

— Сказать я хотел тебе много, Елена, — не посмел отстранить государь узкие пальцы жены.

Кожа у нее была мягкая, как соболиный пух, и так же ласкала пальцы, как персидский бархат.

— Не сейчас, государь.

— Другого раза может не представиться, Елена Васильевна. Грешен я, вот потому и мучает меня беда, вот потому и сжигает лихоманка мое нутро.

— В чем же ты грешен, Василий Иванович?

— Жену мою первую… Соломониду Юрьевну, в монастыре заточил, чтобы на тебе жениться… А она младенцем вскорости разрешилась. Сын мой без отца мается. Кто знает, где он сейчас?

— Не мучай себя, государь, понапрасну — может, сына-то и не было.

— Был сын, — уверенно отвечал Василий Иванович. — В монастырь к Соломониде я Оболенского отправлял, розыск повелел учинить, только он ни с чем вернулся. Сказал, что наговаривают на утробу великой княгини. Только не поверил я ему, а через верных людей узнал, что сына Соломония при себе держит и показывать никому не позволяет.

— Уймись, Василий Иванович, не терзай себя по-пустому, может, это и не твой сын вовсе, — высказала крамольную мысль великая княгиня. — Прижила Соломония с кем-то дите, вот и держала его подле себя, чтобы сраму избежать.

— Не вылечат меня твои слова, матушка.

Жаль Елене Васильевне было государя, но другого утешительного слова она не нашла и, положившись на чудесное спасение, оставила великого князя.

Утром по наказу Михаила Глинского мамки с боярышнями разошлись по московским дорогам, чтобы разбросать по перекресткам наговоренные государевы вещи. Всякий, кто поднимет брошенный предмет, должен был забрать с собой и хворобу великого князя.

То был стародавний проверенный способ, но о нем знали многие, поэтому к оставленным на перекрестках вещам всегда относились с опаской. Прежде чем поднять даже серебряную монету, валявшуюся в пыли, нужно поплевать через плечо в сторону черта и произнести очистительную молитву. И еще нельзя было брать найденную вещь голой рукой, а обязательно через тряпицу, только так можно уберечься от дьявольского ожога или бродячей лихоманки.

Когда боярышни возвратились, Михаил Львович долго расспрашивал, кто позарился на государево добро: побирушники или добрые молодцы, молодые или ветхие, бабы или мужики. А когда убедился, что болезнь великого князя нашла себе пристанище в виде крепкой молоденькой плоти, обрадованно перекрестился.

Государь должен выжить.

Но лихоманка лупцевала самодержца жгучей плетью, и, даже когда Василий Иванович спал, Глинский видел, как бьется в недуге его слабеющее тело. Это походило на торговую казнь, когда после каждого удара жертве кивком головы требовалось показать учтивость к суровому палачу.

Государю не помогали ни рецепты ведуний, проверенные временем, ни чуждые русскому брюху зелья немецких лекарей, ни наговоры, приятные для слуха.

Василий Иванович думал о духовных грамотах отца и деда. Умели предки распорядиться добром, и даже махонькая вещичка находила своего хозяина. Отец жаловал серебряными ложками племянников, часы оставлял сыновьям, шкатулки — невесткам. Предки не обижали жен землицей, завещая им после своей смерти огромные уделы, но главное добро всегда перепадало старшему сыну. Тот обязан был взять из слабеющих рук золотой скипетр, вместе с которым наследовалось московское хозяйство. Отец должен был передать сыну духовное богатство, вмещающее самодержавную идею. Вот только беда — маловат сын, едва три года минуло. А надежных наставников среди ближних не найти.

Василий Иванович пристально всматривался в стоявшего у его постели брата, еще раз проверяя, можно ли тому доверить малолетнего Ивана. Впрочем, он давно уже понял, что Андрей жидковат, больше походит на матушкину породу. Иное дело средний брат — вот кого в союзниках надо держать! Такой не только своего удела не отдаст, ему и соседняя землица лишней не покажется. Однако доверять Юрию несмышленого наследника великий князь не станет: все равно что отдать мышат на попечение кошки.

Рано уходил московский государь.

— Вот о чем хочу просить тебя, Андрей, не говори о моей болезни Юрию Ивановичу… — тихо произнес самодержец и, поколебавшись, добавил: — Не хочу, чтобы горевал.

Василий лукавил, причина была иная: дмитровский князь Юрий способен разорить московскую вотчину, если поймет, что старший брат безнадежно болен. Икнет разок, подумав о крестном целовании на верность стольному князю, и повелит дружинникам крушить запертые врата.

— А еще хочу, чтобы проводил ты меня до Иосифова монастыря. Кто знает, когда еще помолюсь. Не откажешь, князь?

— Помилуй, боже, да разве я бы осмелился! — горячо ответил Андрей.

Этот монастырь являлся любимым местом государя, и Василий Иванович не однажды заводил разговор о том, что спокойно было бы ему лежать за высокими каменными стенами, подалее от городской сутолоки. Что же скажет он на сей раз?

Но государь заговорил об ином:

— Боюсь я за Елену, братец, присматривал бы ты за ней, слаба она по-женски. А тут еще дите малое остается. Обещаешь?

— Обещаю, Василий Иванович, — глядя в пол, произнес князь Андрей.

В этот год грудень оказался холодным. Снег был гостем редким, и замерзшая земля своей крепостью напоминала броню ратника.

Василия, как новорожденного, запеленали в длиннополую шубу, а потом рослые рынды снесли его в обложенную мехом каптану.

— Это надо же так прожить жизнь, чтобы помереть младенцем, — грустно улыбнулся слабеющий государь. — Андрей, скажи, чтобы трогались, путь у нас далек.

— Эй, возничий, — выкрикнул Андрей Иванович, — поезжай, государь в дорогу торопит.