Чтение онлайн

Такая апелляция к патриотизму русских, на чьи плечи легло основное бремя войны, была не только оправдана, но и необходима в то судьбоносное время. Уместно было и учреждение в конце июля 1942 года новых боевых орденов — Суворова, Кутузова и Александра Невского, а потом, в октябре 1943 года, — и ордена Богдана Хмельницкого, символизировавшего единство славянских народов в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками [617] . Получалось, что сталинский режим в интересах самовыживания в критический для него период вынужден был поощрять и направлять в конструктивное русло здоровый патриотизм народа, который инстинктивно проявился в тяжкую годину. Но поскольку социально-политическая природа режима оставалась неизменной, параллельно он прибегал и к спекуляциям на патриотических идеалах, в том числе и для прикрытия все более усиливавшейся внутриаппаратной борьбы. Ведь высшая номенклатура не была некой аморфной безликой массой, слепым орудием вождя. За внешним идиллическим единством верхнего слоя партийно-государственной бюрократии была скрыта перманентная борьба существовавших в нем группировок, имевших свои специфические интересы. И Сталин не только не препятствовал этой внутриноменклатурной грызне, а наоборот, в интересах укрепления собственного единовластия постоянно стравливал своих придворных, чтобы в решающий момент, поддержав ту или иную сторону в очередной подковерной схватке, определить победителей и покорить побежденных.

Начало нового раунда закулисной борьбы в сталинском окружении пришлось на лето 1942 года. В сфере идеологии эту борьбу с переменным успехом вели еще с довоенного времени «ленинградская» умеренно-патриотическая группировка, возглавлявшаяся Ждановым, и стоявшие на более жестких позициях (порой явно шовинистических) партаппаратчики во главе с Щербаковым, поддерживаемым Маленковым. Предпоследний, будучи одновременно секретарем ЦК по пропаганде, первым секретарем МК и МГК ВКП(б), начальником ГлавПУ Красной армии, председателем Совета военно-политической пропаганды, заместителем наркома обороны и начальником СИБ, и пользуясь при этом явным благорасположением Сталина, сосредоточил в своих руках немалую власть. Д.Т. Шепилов, хорошо знакомый с нюансами придворной жизни при Сталине и впоследствии отмечавший, что вождь «мог осуществлять и осуществлял… монополию власти через доверенных лиц — фаворитов, которые периодически менялись», подчеркивал:

Именно с середины 1942 года благодаря усилиям Щербакова и стоявшего за ним Александрова стала набирать обороты ура-патриотическая идеологическая кампания, отличительными особенностями которой явились, с одной стороны, безудержное (порой даже, что называется, с усердием сверх разума) восхваление всего русского — в истории, науке, культуре и т. д., а с другой — насаждение исподволь [619] антизападных настроений, подпитывавших идиосинкразию ко всему иноземному и породивших после войны яростную пропагандистскую атаку против «космополитов».

Симптоматично, например, что в январе 1943 года Щербаков и опекаемый им Александров забраковали текст статьи «О мировом значении русской культуры», подготовленной для печати председателем правления Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС) B.C. Кеменовым, продолжавшим по инерции утверждать (может быть, вследствие своей неосведомленности в идеологических переменах наверху), что, рассматривая русскую культуру вне связи с культурой других стран, «очень легко впасть в славянофильство» [620] .

Такая точка зрения больше не имела права на существование, о чем вскоре без экивоков было заявлено в одной из передовиц газеты «Литература и искусство». Воспитываемому «в глубоком уважении к русской национальной культуре советскому народу», утверждалось в этом рупоре Агитпропа, «чуждо нигилистическое отношение к художественным богатствам своего народа, которое обычно сопровождается рабским преклонением перед всем заграничным и характеризует людей без почвы, без родины, без племени» [621] [622] .

Не случайно именно тогда по инициативе Щербакова началось нагнетание патриотического пафоса в сферу общественных наук. Выступая 31 июля 1942 г. на заседании бюро МГК ВКП(б), секретарь ЦК по пропаганде вдруг вспомнил, что «уже в конце 1935 года по указанию Центрального комитета был поставлен вопрос о Минине и Пожарском, о том, что Минин и Пожарский полячишек из Москвы гнали». «…Поставленные вопросы многих удивили, — развивал он свою мысль далее. — …Много было нигилизма к своей русской истории (непонимание наследства), а затем поняли. После постановления ЦК партии было издано много книг о Минине и Пожарском, об Александре Невском… Это указание ЦК партии было связано с разгромом троцкистских и бухаринских историков, с разгромом школы Покровского — вот это куда вело» [623] .

Практической перестройкой пропаганды в духе интерпретируемых Щербаковым указаний Сталина занялся непосредственно Александров, все более активно заявлявший о себе на руководящей партийно-идеологической ниве. Заботясь о своем патриотическом имидже, он взял под свое покровительство ту часть университетско-академической профессуры, которая, приняв за чистую монету новые спекулятивно-патриотические веяния в ЦК, стала активно выступать за полную реабилитацию русской истории, со всеми ее царями, государственными и военными деятелями, заклейменными после революции как душители свободы, тираны и реакционеры. Это были такие историки-государственники, как Е.В. Тарле, А.Е. Ефимов, А.И. Яковлев, Б.И. Сыромятников, С.К. Бушуев, П.П. Смирнов, а также армянский писатель-публицист Х.Г. Аджемян. Им противостояла группа ученых, стоявших на большевистско-интернационалистических позициях, объединившихся вокруг заместителя директора Института истории АН СССР А.М. Панкратовой — ученицы М.Н. Покровского, развенчанного Сталиным еще в 1936 году. Наиболее заметными фигурами среди ее единомышленников были И.И. Минц, М.В. Нечкина, С.В. Бахрушин, В.И. Лебедев, Н.Л. Рубинштейн и некоторые другие историки. Они обвиняли своих оппонентов в приверженности антимарксистским методам исследования, «выхолащивании классового содержания исторического процесса». В частности, Тарле они упрекали за призыв отказаться от использования в научных трудах таких ярлыков применительно к дореволюционной России, как «жандарм Европы», «тюрьма народов». Профессору Бушуеву, руководившему тогда Дипломатической академией, ставили в вину то, что под лозунгом «Добить национальный нигилизм» он потребовал исторического оправдания для таких столпов русского самодержавия, как граф А.А. Аракчеев, консервативный издатель М.Н. Катков, оберпрокурор Священного синода К.П. Победоносцев [624] .

Страсти накалились летом 1943 года, когда под редакцией Панкратовой вышли учебник для средней школы «История СССР» и монография «История Казахской ССР с древнейших времен до наших дней». Особое недовольство Агитпропа вызвал последний труд, содержание которого там сочли противоречащим сталинской концепции о завоевательной политике царизма как «наименьшем зле» в сравнении с сепаратистским национализмом, провоцировавшимся на окраинах империи Великобританией и другими конкурировавшими с Россией колониальными державами. Прямо назвав эту книгу «антирусской», Александров организовал написание историками-государственниками негативных отзывов на нее. Наиболее непримиримую позицию в отношении Панкратовой занял член-корреспондент АН СССР Яковлев, обвинивший ее в том, что она вместе со своим соредактором М. Абдыкалыковым [625] льет воду на мельницу казахских националистов и проявляет «недоброжелательство не только к политике русской императорской власти, но к самому русскому народу» [626] .

Подобная критика Панкратовой не была случайной. Искушенный в перипетиях кремлевской политики, Александров [627] знал о «больном месте» Сталина, крайне озабоченного тогда ростом разбуженного войной национального самосознания народов СССР, или, проще говоря, стихийного национализма (казахского, украинского, башкирского, еврейского и любого другого, в том числе, как ни парадоксально, и русского), что воспринималось им как главная угроза единству красной империи. Этому политическому вызову советское руководство противопоставило неординарные решения в рамках принятого в середине 30-х годов государственно-патриотического курса в идеологии. Важнейшим из них стал отказ в начале 1944 года от революционного «Интернационала» и принятие нового государственного гимна, начинавшегося словами: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь». Примечательно, что первоначально как один из самых удачных рассматривался значительно более «прорусский» вариант гимна, представленный поэтом еврейского происхождения О.Я. Колычевым:

На этой великорусской волне критика Панкратовой еще больше усилилась. Стремясь найти защиту от коллег-оппонентов и, самое главное, от стоявших за их спинами Щербакова и Александрова, она 2 марта 1944 г. направила письмо Жданову (с кем была знакома с середины 30-х годов как руководителем разработки учебников по гражданской истории) с просьбой об аудиенции «для личных и более детальных объяснений» [629] . В то время Жданов, будучи в столице наездом из Ленинграда, по-видимому, встретился с историком и решил ей помочь. Правда, второго человека в партии скорее всего волновала не столько судьба этой женщины, сколько нежелательные для него последствия дальнейшего усиления конкурирующей группировки в ЦК. На первых порах Жданов действовал не так активно, как, наверное, хотел бы: дела в Ленинграде отнимали почти все его время и силы. Тем не менее ситуация на «идеологическом фронте» и так складывалась для него благоприятным образом, чему способствовали следующие обстоятельства.

В начале 1944 года вокруг начавшей выходить еще перед войной под эгидой Агитпропа многотомной «Истории философии» разгорелся громкий скандал. Поводом к нему послужило письмо Сталину философа З.Я. Белецкого, который подверг резкой критике вышедший в 1943 году третий том этого издания. В частности, он утверждал, что в нем содержатся крупные ошибки в освещении истории немецкой философии конца XVIII — начала XIX века и имеет место некритический подход создателей к теоретическому наследию Г. Гегеля, И. Фихте и других германских мыслителей, «реакционные воззрения» которых были взяты на вооружение нацистскими идеологами. Особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что несколькими месяцами ранее редакторы тома — Александров, Митин, Юдин и Б.Э. Быховский получили за него Сталинскую премию. Боясь усугубить свое положение, Александров, смирив аппаратную гордыню, решил на время затаиться и не реагировать на критику. Но не бездействовал, а, отводя удар от себя и направляя его на других, спровоцировал на ответные действия своих соредакторов — Митина и Юдина, которые вскоре предоставили на его имя записку в ЦК, в которой Белецкий обвинялся во всех смертных грехах, в том числе в вульгаризации марксизма, «покровщине», в демагогическом выстраивании «примитивной» идейно-философской логической «цепочки»: Кант — Фихте — Шеллинг — Гегель — Ницше — Геббельс. Кроме того, они выступили против антинемецкой истерии [630] , поразившей советскую пропаганду и выразили опасение по поводу усиливающейся в ней из месяца в месяц тенденции возвеличивать все русское. Своим неосторожным призывом к умеренности, к отказу от явных проявлений германофобии и шовинизма Митин и Юдин, сами того не ведая, в одночасье превратили себя в козлов отпущения в этой истории. Дело оставалось за малым: представить их таковыми в глазах кремлевского руководства, что и было сделано Александровым, который переслал письмо своих бывших соредакторов Маленкову, снабдив его соответствующим комментарием. Тот в свою очередь ознакомил с этим материалом Сталина, получив от него полномочия навести порядок на «философском фронте». И вот закономерный итог: на прошедшем в феврале — марте 1944 года под председательством Маленкова совещании в ЦК Митин и Юдин предстали в качестве главных обвиняемых. На нем умеренный антигерманизм последних, обосновываемый известным высказыванием Сталина о том, что «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается» [631] , подвергся особенно яростным словесным атакам со стороны таких известных партпочвенников, как Щербаков и Шаталин [632] . С нападками выступили и коллеги-философы, доказывавшие прямую связь идеологии нацизма с классической немецкой философией [633] .