Чтение онлайн

Свою лепту в разжигание неприязни «хозяина» к «ленинградцам» внесли, разумеется, Маленков и Берия, которые использовали для этого и ночные застолья на подмосковной даче вождя, благо на них Жданов в связи с ухудшением здоровья появлялся все реже и реже. В конце 1947 года, серьезно озабоченный усилением интриг вокруг его персоны, Жданов перенес очередной инфаркт миокарда. Однако, собрав волю в кулак и быстро встав на ноги, вновь стремится заявить о себе как о ведущем партийном идеологе, которого еще рано «списывать в архив». Воспользовавшись недовольством Сталина оперой В. Мурадели «Великая дружба» [744] , премьера которой состоялась в Большом театре 7 ноября 1947 г., он решил напомнить вождю о своих способностях организатора крупномасштабных пропагандистских кампаний. К подготовке новой идеологической акции Жданов привлек Шепилова, амбициозного, образованного чиновника, внешне представительного и обаятельного, увлекавшегося с юности русской музыкальной классикой и не упускавшего случая блеснуть своими вокальными данными в кругу друзей и знакомых, в первую очередь из числа столичной творческой элиты. Это было первое крупное задание, порученное ему по работе в ЦК, своеобразное «боевое крещение», дававшее шанс выдвинуться в Агитпропе на первые роли, потеснив бесцветного Суслова, своего непосредственного начальника. О последнем Шепилов был невысокого мнения. И, памятуя его «фирменную» фразу «нам не поручено», считал про себя главу Агитпропа безынициативным замшелым ретроградом, «человеком в футляре» [745] .

Взяв инициативу на себя, Шепилов с помощью большой группы ведущих столичных музыковедов и других экспертов подготовил проект директивы ЦК, написанный в том духе, что необходимо «оградить советское музыкальное творчество от… западнических течений», которые олицетворяют собой «по существу распад музыкальной формы, патологическое ее перерождение». Этот материал, представленный Жданову, скорее всего и лег в основу принятого 10 февраля 1948 г. постановления ЦК «Об опере “Великая дружба” В. Мурадели». Впоследствии доживший до 1995 года Шепилов, по понятным причинам, старался преуменьшить свой вклад в одиозную кампанию [746] . Этот сановник, находившийся при Сталине и Хрущеве в гуще придворных интриг, до конца жизни оберегал сложившуюся в кругах столичной интеллигенции репутацию тайного покровителя и защитника деятелей культуры от грубой, бездушной и малообразованной бюрократии, в рядах которой он оказался как бы по воле случая, сохранив в душе любовь к высокому искусству.

Активное участие принял Шепилов и в подготовке совещания деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б), которое предшествовало выходу постановления. Оно открылось в 13–00 13 января 1948 г. и продолжалось в течение пяти часов. К тому часу в беломраморном зале на пятом этаже здания на Старой площади помимо партийного руководства, представленного Ждановым, Сусловым, Кузнецовым, Поповым, Шепиловым, собралось более 70 композиторов, музыкальных критиков, музыковедов — вся столичная музыкальная элита. Выступивший первым Жданов вначале обрушился с резкой критикой на автора оперы «Великая дружба», затем отчитал Д.Д. Шостаковича, С.С. Прокофьева, В.Я. Шебалина и некоторых других композиторов за «формалистические выверты», допущенные ими в последних сочинениях, от которых, как выразился оратор, «отдает духом современной упаднической буржуазной музыки Европы и Америки». «Надо сказать прямо, — уточнил главный идеолог партии, — что ряд произведений современных композиторов настолько перенасыщен натуралистическими звуками, что напоминает, простите за неизящное выражение, не то бормашину, не то музыкальную душегубку. Просто сил никаких нет…». В заключение он призвал композиторов обратиться к русскому классическому музыкальному наследию, потребовал от них создавать «красивую, изящную музыку… способную удовлетворить эстетические потребности и художественные вкусы советских людей», а не «кучки эстетствующих гурманов» [747] .

Однако, выступив правофланговым нового пропагандистского похода против видных деятелей советской музыки, Жданов отнюдь не укрепил своего положения в кремлевской иерархии, как наверняка надеялся. Скорее наоборот, шумиха вокруг прозападного формализма в музыке, поставив его в центр всеобщего внимания, только разожгла ревность, питаемую с некоторых пор вождем к своему заместителю по партии, неосмотрительно любившему повторять перед подчиненными: «Я и товарищ Сталин решили». На политическом небосклоне единовластия должна красоваться только одна звезда, а все другие, пусть даже светящие отраженным светом, обречены на затухание. Не для того Сталин в 30-е годы отправил в небытие Бухарина, Постышева, Рыкова и других «малых» вождей, чтобы потом допустить возрождение поливождизма. К тому же в рассуждениях главного партидеолога о формализме, о «проповеди атональности, диссонанса и дисгармонии» в музыке не было ничего принципиально нового. Он явно повторял самого себя и свои более чем десятилетней давности разносные статьи в «Правде» — «Сумбур вместо музыки» и «Балетная фальшь» [748] . Отсюда, несмотря на широкий общественный резонанс, вызванный этой своеобразной лебединой песнью Жданова, как бы сам собой напрашивался вывод: одряхлевший идеолог мыслит категориями вчерашнего дня и исчерпал свой интеллектуальный ресурс.

Требовался лишь провоцирующий повод, чтобы недовольство вождя главным идеологом вышло наружу. И его вскоре дал 27-летний сын Жданова Юрий. В декабре 1947 года этого сановного отпрыска, окончившего МГУ и работавшего там ассистентом на кафедре органической химии, назначили заведующим отделом науки УПиА ЦК. Преисполненный кипучей энергии и желания самоутвердиться, он был полон благих намерений и проектов по улучшению положения дел на порученном ему участке руководящей работы. С самоуверенностью, свойственной молодому человеку, опекаемому к тому же влиятельным отцом, и с безрассудством человека, не умудренного в тонкой науке аппаратных интриг, Юрий Жданов сразу же взялся за решение самой вопиющей и бросавшейся в глаза проблемы, связанной с монополизацией руководства биологической науки в руках Т.Д. Лысенко, ловкого авантюриста, демагога и более чем посредственного ученого, возглавлявшего с 1938 года Всесоюзную академию сельскохозяйственных наук им. В.И. Ленина (ВАСХНИЛ). Активно консультируясь с классическими генетиками, недовольными антинаучными методами руководства Лысенко, новый заведующий отделом Агитпропа получил от них конкретную информацию о безотрадном положении дел в отечественной агробиологии. Быстро обобщив эти материалы, Ю. Жданов решил дать открытый бой Лысенко, предполагая выступить с докладом на тему «Спорные вопросы современного дарвинизма» в Политехническом музее, где 10 апреля 1948 г. должен был состояться семинар лекторов обкомов партии. Предварительно он решил посоветоваться со своим начальником по Агитпропу Шепиловым, который, отлично зная о давних симпатиях, питаемых Сталиным к Лысенко, тем не менее «без колебаний поддержал» опасную затею своего подчиненного, намереваясь, вероятно, использовать того как таран в своей политической игре. Доклад, в котором на свет Божий были извлечены тайные методы Лысенко по опорочиванию конкурентов в науке, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Раздосадованный такой самодеятельностью молодого Жданова вождь, к которому за защитой обратился перепуганный Лысенко, приказал расследовать разразившийся скандал и обсудить его на политбюро. А.А. Жданов тогда в сердцах попенял Шепилову:

На что Шепилов невозмутимо ответил в том духе, что кто-то же должен был выступить против лысенковской абракадабры [749] .

Заседание политбюро, на котором обсуждалось «дело» Юрия Жданова, открылось 31 мая. С самого начала Сталин, не скрывая своего возмущения, заявил, что Жданов-младший поставил своей целью разгромить и уничтожить Лысенко, забыв, что тот сегодня является Мичуриным в агротехнике. Затем вождь стал выяснять, кто разрешил доклад в Политехническом музее. Как потом пытался представить дело Шепилов, он, якобы первым нарушив последовавшее за этим вопросом всеобщее молчание, которое «становилось тягостным и невыносимым», «встал и громко по-военному ответил»: «Это я разрешил, товарищ Сталин». В правдивости подобного утверждения заставляет сомневаться свидетельство главного действующего лица этой истории — Юрия Жданова, который тоже присутствовал на заседании и впоследствии сетовал на то, что его очень подвел Шепилов, отказавшийся взять на себя ответственность за одобрение доклада в Политехническом музее. Подводя итоги, Сталин, по словам Шепилова, очень тихо и со «зловещей» нотой в голосе произнес, что надо примерно наказать виновных, но не Юрия Жданова, еще молодого и неопытного, а отцов, указав при этом мундштуком трубки на Жданова-старшего. Для подготовки соответствующего решения тогда же была сформирована комиссия политбюро, в которой главная роль отводилась Маленкову [750] .

Заканчивалась эра Жданова. Происходило это не только потому, что из-за тяжелого недуга тот с каждым днем физически угасал, а Сталин к тому же с некоторых пор склонен был подозревать «ленинградцев» в вынашивании далеко идущих планов. Существовали и объективные причины: летом 1948 года «холодное» противостояние Востока и Запада настолько усилилось, что разразился так называемый Берлинский кризис. Тогда же детище Жданова — Коминформ, не успев родиться, дал серьезную трещину: от него откололись югославские коммунисты во главе с Тито. Ужесточение внешнеполитической ситуации диктовало Сталину курс на окончательное и решительное свертывание послевоенных послаблений внутри страны, и тут он уже не мог больше полагаться на «мягкотелого» Жданова. Для опоры диктатору требовалась более надежная, работоспособная и менее рефлектирующая аппаратная фигура. Всеми этими качествами обладал Маленков, воплощавший собой тип чрезвычайно исполнительного и энергичного бюрократа-менеджера. 1 июля «ввиду расширения работы ЦК» он был восстановлен в должности секретаря ЦК. А через пять дней политбюро приняло постановление отправить с 10 июля Жданова, «согласно заключению врачей», в двухмесячный отпуск. Служебные полномочия последнего по секретариату ЦК, естественно, передавались Маленкову, которого Шепилов охарактеризовал потом как «непревзойденного организатора и исполнителя воли Сталина». Последнее, что сделал Жданов перед тем как отправиться на лечение, было представление Сталину совместно с Маленковым проекта сообщения ЦК «О положении в советской биологической науке», подготовленного Шепиловым и Митиным. Жданову, вынужденному дополнить этот документ выпадами против собственного сына, видимо, нелегко далась следующая фраза:

Уже находясь в санатории на Валдае, Жданов, знакомясь 7 августа со свежим номером «Правды», неожиданно для себя натолкнулся на опубликованное в нем покаянное письмо сына, в котором тот, ссылаясь на свою «неопытность» и «незрелость», униженно просил у диктатора отпущения грехов, заверяя того, что делом исправит совершенные ошибки. Думается, что этот сюрприз, подготовленный Сталиным [752] , немало способствовал приближению последовавшей вскоре кончины Жданова. Однако известный бережным отношением к нужным ему кадрам и жестоким ко всем остальным Сталин, поставив крест на Жданове-старшем, взял под покровительство его сына. Он не только позволил Юрию и дальше работать на прежней должности в ЦК, но в 1949 году породнился с ним, женив на своей дочери Светлане [753] . Благодаря этому молодой Жданов стал непосредственно обращаться к вождю и получать от него указания в связи с очередными «мероприятиями» партии на «научном фронте».

Другой вновь обретенный Сталиным фаворит — Шепилов также не был обойден его вниманием. По постановлению политбюро «О реорганизации аппарата ЦК ВКП(б)», принятому 10 июля 1948 г., то есть сразу же после возвращения Маленкова на Старую площадь, тот был назначен заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК (ОПиА), в который было преобразовано тогда УПиА [754] . Однако восстановленному в правах главного чиновника цековского аппарата Маленкову, видевшему в Шепилове не только человека Жданова, но и глаза и уши самого «хозяина», вряд ли пришлось по нраву такое назначение. Поэтому отношения между ними сразу же не сложились. В последовавшей войне нервов уступил Шепилов, который вскоре из-за серьезного нервного расстройства был госпитализирован. Тем самым неизбежная развязка этого межличностного конфликта как бы откладывалась на 1949-й, год инспирирования так называемого ленинградского дела, начавшегося под аккомпанемент пропагандистского наступления на «космополитов-антипатриотов».

Грозовые тучи над головами будущих жертв борьбы с космополитизмом стали сгущаться задолго до 1949 года, когда началась массированная идеологическая атака на них. Само слово «космополит» вошло в советский пропагандистский обиход еще в период войны, но, употребляясь тогда от случая к случаю, оно пока не олицетворяло собой один из образов врага и не приобрело еще характера расхожего ярлыка, который потом будет навешиваться властью на всех тех, в чьей преданности родине или, точнее, советскому государству она усомнится. Однако уже в те годы под этим выражением подразумевалось совсем не то, что в него вкладывал, скажем, римский император-стоик Марк Аврелий, во II веке с гордостью сказавший о самом себе: «Ты — гражданин мира, ты — космополит». Говорят, что Александр Македонский, живший за 500 лет до этого императора, тоже считал себя гражданином мира. Таковыми были и апостол Павел, сказавший, что нет ни эллина, ни иудея, а также другие первые христиане. Да и теоретики коммунизма — Маркс, Энгельс, Ленин — были по своим взглядам космополитами. Но в восприятии сталинских пропагандистов космополиты, конечно, никогда не ассоциировались с гражданами будущего мира, лишенного государственных границ, да и самих наций, слившихся в единое человеческое сообщество, говорящее на одном языке и оставившее в прошлом войны, вражду и предрассудки на национальной почве. Так далеко те не заглядывали, предпочитая видеть в космополитах людей, достойных лишь презрения и осуждения, жалких отщепенцев, в силу моральной испорченности и комплекса национальной неполноценности отвергших культуру своего народа и пресмыкающихся перед достижениями «более передовых» наций.