Чтение онлайн

Если возвратиться в 1952-й, точнее в 22 мая того года (день возобновления суда по «делу ЕАК»), очевидным будет вывод, что единственным результатом демарша, предпринятого Чепцовым, стал перевод отдельных закрытых допросов подсудимых, свидетелей и экспертов из клуба на Лубянке в здание военной коллегии на улице 25 Октября (ныне — Никольской). Однако вряд ли это было принципиальным достижением. Нейтрализовав в какой-то мере тотальный контроль МГБ над процессом, Чепцов и его коллеги-судьи, будучи дисциплинированными солдатами партии, должны были тем не менее исполнить волю Сталина. Поэтому в соответствии с заранее подготовленным сценарием 18 июля военной коллегией был вынесен смертный приговор Лозовскому, Феферу, Юзефовичу, Шимелиовичу, Квитко, Маркишу, Бергельсону, Гофштейну, Зускину, Тальми, Теумин, Ватенбергу, Ватенберг-Островской. Только Штерн, по воле вождя, считавшего, что научные кадры как государственное достояние следует так или иначе сохранять, посчастливилось остаться живой. Ее приговорили к лишению свободы сроком на три с половиной года с последующей пятилетней ссылкой. Проходивший по «делу ЕАК» Брегман, не выдержав испытания, еще 16 июня был помещен в бессознательном состоянии в санчасть Бутырской тюрьмы, где и скончался 23 января 1953 г. от «упадка сердечной деятельности».

Суровый приговор, вынесенный военной коллегией под председательством Чепцова, ни в коей мере не соответствовал сформулированным в нем «преступлениям» 13 деятелей еврейской общественности. Смешно и в то же время горько сознавать, что, скажем, артист Зускин подлежал смертной казни только за то, что «вместе с Михоэлсом ставил в театре пьесы, в которых воспевались еврейская старина, местечковые традиции и быт и трагическая обреченность евреев, чем возбуждали у зрителей-евреев националистические чувства; направил в Америку ряд статей националистического характера о состоянии искусства в СССР» [1077] .

После процесса все осужденные, считая несправедливым вынесенное в отношении них судебное решение, направили в президиум Верховного Совета СССР просьбы о помиловании. Однако политбюро постановлением от 7 августа отклонило эти ходатайства, и через пять дней приговор был приведен в исполнение [1078] .

Разгром ЕАК в конце 1948 года положил начало организованному сверху искоренению всего еврейского в стране: культуры, литературы, общественных организаций, других национальных институций. Произошло радикальное усиление государственного антисемитизма, прежде не выходившего за рамки отдельных, тщательно закамуфлированных аппаратно-полицейских акций, а теперь начавшего принимать формы массированных и универсальных кампаний. Это был ответ сталинизма на стихийный всплеск массовой самоидентификации («буржуазного национализма») советского еврейства, последовавший вслед за образованием Израиля, и на присоединение этого государства и сионизма в целом к главному врагу СССР в послевоенном мире — лагерю империализма во главе с США. В результате советские евреи, которые все больше превращались в глазах Сталина в «пятую колонну» сионизма в СССР, стали своего рода заложниками холодной войны. Чтобы нейтрализовать этих внутренних потенциальных противников режима, Сталин решил запустить механизм форсированной ассимиляции, то есть начать процесс насильственной и потому особенно мучительной и отнюдь не бескровной, как мы успели убедиться, национальной стерилизации. Основной удар был нанесен по национально-интеллектуальной элите еврейства, хранившей и развивавшей свою духовность, культуру, самобытность (т. е. то, что, собственно, и делало абстрактного человека евреем) и продолжавшей широко влиять на умы и сердца своих соплеменников, несмотря на их естественную денационализацию за десятилетия советской власти.

Сигналом к началу генерального наступления сталинизма на еврейскую культуру стало закрытое письмо, отправленное ЦК ВКП(б) 3 января 1949 г. партийным обкомам, крайкомам и ЦК союзных республик, в котором те информировались о закрытии ЕАК и решении советского правительства арестовать связанных с ним и «уличенных в шпионаже» лиц. После этого гонения на еврейскую культуру стали, подобно кругам на воде, стремительно расходиться из Москвы по другим городам и регионам страны. В Ленинграде, Прибалтике, Закавказье, Белоруссии, Молдавии, Средней Азии, Казахстане, на Украине ликвидировались еврейские культурные и научные учреждения [1079] , шли повальные аресты всех, кто был с ними связан. А в середине февраля 1949 года прекратились передачи московского международного радио на идиш.

Поскольку в руководстве ЕАК преобладали национальные писатели и поэты, главным объектом репрессивной атаки стала еврейская литература, которая уже в течение нескольких лет, начиная с выхода громких идеологических постановлений 1946 года, служила излюбленной мишенью для агитпроповской критики. Причем первоначально «борьба с проявлениями еврейского национализма» в литературе проводилась посредством самой еврейской печати, прежде всего газетой «Эйникайт» [1080] , тогда как стоявшие за всем этим функционеры из аппарата ЦК, используя служебные каналы, бомбардировали начальство секретными бумагами соответствующего содержания. 7 октября 1946 г. заведующий отделом УК ЦК М.И. Щербаков направил секретарю ЦК Кузнецову пространную записку со следующим несколько вычурным заголовком — «О националистических и религиозно-мистических тенденциях в советской еврейской литературе». В ней в резко негативном тоне давалась оценка военному и послевоенному творчеству Маркиша, Фефера, Бергельсона, Гофштейна, Фининберга, Талалаевского и других известных еврейских авторов. Особенно тщательно чиновники со Старой площади выискивали в их сочинениях «родимые пятна» сионизма, покоящегося на «идее воссоединения еврейства в одном государстве». Проявления таковой были обнаружены в стихотворениях Фефера «Тени варшавского гетто», «Турецкий шарф», «Я — еврей», в пьесе Бергельсона «Принц Реубейни», которая, как специально подчеркивалось, была напечатана в 1945 году в американском журнале «Идише культур», а также в ряде других произведений. Словесному бичеванию подверглись также те авторы, кто оказался, по мнению составителей записки, «под влиянием религиозной мистики» — Дер Нистер, С.В. Гордон, М.Н. Лифшиц. Осуждался и «раболепный» пиетет, выказанный, в частности, Гофштейном в стихотворении «День» в отношении всемирно известного соплеменника:

За все эти прегрешения предлагалось привлечь к ответственности нерадивых литературных критиков, не давших должной оценки «порочным» произведениям, еврейскую секцию ССП, редакцию газеты «Эйникайт», которая «недоглядела», печатая материалы, будто бы оставляющие «впечатление необоснованного выпячивания роли евреев» [1082] .

Прошло несколько месяцев, и в конце декабря неутомимый Щербаков вновь обратился к Кузнецову по тому же поводу. На сей раз он потребовал призвать к ответу профессора И.М. Нусинова за одобрительную рецензию в журнале «Советская книга» на книгу военных стихов Маркиша, выпущенную Гослитиздатом на русском языке. Особенно возмутила Щербакова апелляция литературоведа к восхищенному отзыву о поэме Маркиша «Война» американского еврейского писателя Я. Гладштейна, что было квалифицировано как «подобострастное расшаркивание» перед «ярым реакционером, ненавидящим Советский Союз» [1083] .

Однако до разбирательства на секретариате ЦК (как предлагал Щербаков) этих «вопиющих» фактов дело так и не дошло. На защиту еврейских поэтов вдруг неожиданно встал руководитель Агитпропа Александров. В феврале 1947 года он ознакомил Кузнецова со следующим заключением своего заместителя А.М. Еголина:

Казалось, подобно тому, как Савл из Тарса, этот яростный гонитель первых христиан, вдруг преобразился в апостола Павла, так и Александров вдруг неожиданно духовно переродился и воспылал любовью к преследуемым им прежде евреям. К сожалению, в реальной жизни чудес не бывает. Просто политический барометр, в том числе и из-за ситуации на Ближнем Востоке, показывал в начале 1947 года «ясно» для советских евреев, и Александров с его обостренным аппаратным чутьем уловил это. Но самое главное, он вынужден был защищать интересы руководимого им Агитпропа, в чью подведомственную сферу вторглась конкурирующая структура — управление кадров ЦК. В общем, в данном случае Александров главным образом оберегал себя и свое ведомство, а не еврейскую литературу, к которой относился так же, как к поносимой им примерно в это же время «Черной книге».

Прошло около двух лет, и внутриполитическая погода резко переменилась, став особенно неблагоприятной для евреев. Не прекращая атаки на космополитов, Фадеев [1085] в начале февраля 1949 года обратился в ЦК с предложением распустить объединения еврейских писателей в Москве, Киеве и Минске и закрыть литературные альманахи «Геймланд» (Москва) и «Дер штерн» (Киев). Агитпроп тут же поддержал эту «инициативу», направив Сталину соответствующее обоснование, согласованное предварительно с первыми секретарями ЦК компартий Украины и Белоруссии Хрущевым и Гусаровым. Принцип национальной однородности, положенный в основу организации объединений еврейских писателей, был назван Агитпропом ошибочным, а их деятельность — националистической. Такими же националистическими объявлялись и альманахи, что подкреплялось подборкой фрагментов опубликованных в них произведений еврейских авторов, снабженной тенденциозным комментарием. Нашлись и «объективные» причины: утверждалось, что объединения еврейских писателей «не имеют перспективы для роста писательских кадров», а издание альманахов финансово «убыточно».