Чтение онлайн

Фигура По словно бы невольно разделила литературное сообщество. Одни, как, например, французы, почитают его чуть ли не богом. Другие терпеть не могут ни его самого, ни его произведения. Среди самых именитых противников Эдгара По — поэт Томас Стернз Элиот, по мнению которого, По обладал «умом крайне талантливого подростка», Марк Твен, однажды заметивший: «Что до меня, то его прозу просто невозможно читать — как и прозу Джейн Остин» (редкий случай, когда в одном пассаже «опускают» сразу двоих!), — и поэт Уистен Хью Оден, который в своей критике перешел на личности, обозвав По «недомужчиной, чья личная жизнь по большей части заключалась в том, чтобы прикидываться жертвой и плакаться кому-нибудь в жилетку».

Актер Эдгар Аллан По IV, прямой потомок мастера ужасов, извлек немалую выгоду для своей карьеры, пользуясь именем великого предка. По-четвертый сыграл По-первого в фильме «Обезьянья кость» и в одном из эпизодов сериала «Сабрина — маленькая ведьма» (1999). А в те периоды, когда По-четвертый не изображал своего прославленного предка, он специализировался на ролях безумных маргиналов и карнавальных зазывал в таких фильмах, как «Сексуальные марионетки» и «Оливер-извращенец».

В 1996 году в Балтимор после почти тридцатилетнего отсутствия вернулся профессиональный американский футбол. Чтобы выбрать подходящее имя для новой команды, был даже организован конкурс. Название «Вороны» (в память о самом известном из балтиморцев) одержало верх над такими вариантами, как «Мародеры» и «Американцы». Два года команда обходилась без собственного талисмана, зато в августе 1998 года их появилось сразу три. Перед предсезонной игрой с «Филадельфийскими орлами» на поле провели длинную и замысловатую церемонию, в ходе которой из огромных яиц «вылупились» три ворона. Вот они в порядке появления: Эдгар — «высокий, сильный и спортивный ворон с длинными колышущимися перьями и острым пристальным взглядом», Аллан — «маленький, костлявый, но подвижный» и По — «полноватый, ленивый, однако неотразимо обаятельный». До сих пор ни один из этой троицы не обнаружил пристрастия к алкоголю, которое было главной чертой писателя.

[10]

Его полное тягот, безрадостное детство проходило на мрачной фабрике, где воздух, казалось, был пропитан квинтэссенцией тщеты и бесполезности его существования. Звучит как вступление к одному из романов Диккенса, не так ли? Но эти же строки могли бы стать началом биографии самого писателя. До поры до времени жизнь юного Диккенса была (пардон за каламбур) такой же «диккенсовской», как и жизнь Оливера Твиста. А что потом? А потом он прославился и смог позволить себе никогда больше не работать на фабриках.

Унылым местом, в стенах которого проходило детство Диккенса, была фабрика Уоррена по производству ваксы, куда его отправили работать в 1824 году, когда его отец разорился и попал в долговую тюрьму. Задачей юного Чарлза было наклеивать ярлычки на банки с ваксой — на первый взгляд не так уж плохо, пока не задумаешься, что ему приходилось заниматься этим десять-двенадцать часов в сутки всего за шесть шиллингов в неделю. Тогда такая жизнь начинает казаться сущим адом, пройдя через который человек всю оставшуюся жизнь пишет о несчастных детишках, работающих как каторжные, — чем, собственно, Диккенс и занимался.

Он достиг известности невероятно легко. «Посмертные записки Пиквикского клуба», опубликованные, когда Диккенсу было всего двадцать четыре года, стали одной из самых продаваемых книг за всю историю литературы и чуть ли не в одночасье вознесли молодого автора на мировой писательский Олимп. Дни ваксы и долговых тюрем остались в прошлом. Теперь Диккенс жил в мире, где люди выстраивались в очереди, чтобы приобрести очередной выпуск его нового, выходящего отдельными частями романа. В 1841 году в нью-йоркском порту собрались шесть тысяч человек — все они ожидали прибытия финальных глав романа «Лавка древностей». «Умрет ли Крошка Нелл?» — кричали они команде подплывающего теплохода, желая поскорее узнать о судьбе храброй юной героини романа. (О да, она умрет, в свойственной ему саркастической манере подсказывает Оскар Уайльд: «Нужно иметь каменное сердце, чтобы читать о смерти Крошки Нелл… без смеха».)

Диккенс был Стивеном Кингом своего времени — критики (и денди-остроумцы вроде Уайльда) его не жаловали, зато толпы восторженных фанатов носили на руках. «Мы не верим в долговечность его славы, — писала в 1858 году газета «Сатердей ревью». — Нашим детям останется только гадать, о чем думали их предки, когда ставили Диккенса на первое место среди современных романистов». Скажите это Толстому, Достоевскому, Генри Джеймсу и многим другим выдающимся деятелям литературы, которые считали Диккенса лучшим английским писателем со времен Шекспира. Или лучше скажите это деловым партнерам Диккенса, которые получили немалый навар — и все благодаря его необычайной сметливости в области маркетинга. Идея выпускать романы отдельными частями принадлежит самому Диккенсу, равно как многочисленные варианты изданий и переизданий его работ в разнообразных форматах и видах, — все это сделало писателя состоятельным человеком. Даже сверхъестественная длина романов Диккенса сыграла ему на руку — писатель дробил их на небольшие порции и получал доход с каждого выпуска. Чем больше выпусков — тем больше золотых монет оседало в карманах предприимчивого автора.

Хотя романы и рассказы Диккенса, написанные в течение тридцати лет, отличались постоянным и неизменно высоким качеством, в жизни писателя были свои взлеты и падения. В 1836 году он женился на Кэтрин Хогарт, дочери респектабельного издателя газеты. У Чарлза сложились необычайно близкие отношения с ее двумя младшими сестрами. Когда в 1837 году Мэри Хогарт, которой было всего семнадцать, умерла, Чарлз горевал так, будто лишился собственной жены. Он отрезал у Мэри локон и хранил его в специальном футляре, а кольцо, снятое с ее пальца, носил до конца жизни. Чарлз забрал себе всю одежду умершей и даже по прошествии двух лет продолжал время от времени доставать ее вещи и рассматривать их. Более того, он выразил пожелание быть похороненным в той же могиле, что и его свояченица, а ее призрак являлся ему на протяжении многих лет. Никто не знает, что было между Диккенсом и Мэри и было ли вообще, но точно одно: Кэтрин и ее десять детей были этому не слишком-то рады.

Дальше — больше. В 1858 году Диккенс расстался с женой. Его поймала на крючок восемнадцатилетняя актриса Эллен Тернан, разница в возрасте между ними составляла 27 лет. Чарлз содержал ее, был, судя по всему, отцом ее ребенка и путешествовал с нею под вымышленными именами, чтобы избежать скандала. В 1865 году, возвращаясь из путешествия по Франции, они сели в Дувре на поезд, чтобы прибыть в Лондон. По пути поезд сошел с рельсов на одном из мостов. Придя в ужас от перспективы, что его обнаружат среди обломков в компании любовницы, Диккенс сбежал с места происшествия, держа под мышкой рукопись романа «Домби и сын». Он так до конца и не оправился от полученных в той катастрофе травм, да и утомительные туры, в ходе которых Диккенс читал перед публикой свои произведения, подточили его здоровье. Он перенес инсульт и умер 9 июня 1870 года, ровно через пять лет после железнодорожной аварии. Похоронили писателя — вопреки его воле — в Уголке поэтов в Вестминстерском аббатстве.

Может, Боб Крэтчит из «Рождественской песни в прозе» и мог работать в тесноте и беспорядке, а вот его литературный отец — нет. Диккенс был болезненно требователен к помещению, в котором он писал свои романы. Он отказывался работать, если стулья и столы стояли не так, как надо. Писатель обладал невероятной способностью с ходу запоминать расположение всех предметов в помещении и потом мог часами передвигать вещи, чтобы все снова стояло и лежало так, как он запомнил. Оказываясь в гостях в частном доме или приезжая в роскошный отель, он первым делом принимался за перестановки — все должно было располагаться в соответствии с его собственным видением пространства.

Неудивительно, что время от времени на Диккенса нападала еще и мания чистоты. Он расчесывал свои редеющие волосы по сто раз на день, мог даже выхватить расческу в разгар званого обеда, если чувствовал, что хоть одна прядка лежит не на месте. Стоило гостям покинуть дом, как он тут же принимался за уборку и буквально кипел от гнева, если кто-то проявлял при нем хоть малейшую неряшливость [11] . В 1842 году во время визита в американский Конгресс Диккенс был неприятно поражен неопрятностью тамошних представителей власти и в особенности тем, что они, сплевывая жевательный табак, не способны попасть в урну. «Я настоятельно рекомендую посетителям Конгресса не смотреть на пол, — ворчал Диккенс. — А если что-нибудь уроните — не вздумайте поднимать, не надев перчаток».