Чтение онлайн

– Вот уж не думала. А внешне такое смирение…

– … что паче гордости. Да не смиренен я, не смиренен! Иначе бы не выходил на сцену как актер и занимался бы не творчеством, а пивом торговал в ларьке или кастрюли лудил.
– Глеб Савич скромно опустил глаза, словно низведя себя до уровня продавца пива или лудильщика кастрюль, он получал дополнительное право возвыситься как творец.
– Поэтому во всем этом ни капли искренности - ни с моей стороны, ни со стороны отца. Да и щекотливая какая-то, неудобная, неловкая ситуация – исповедь! Какому-то мужчине в рясе, с крестом на цепочке рассказывать о себе ... гм... о самом интимном и сокровенном... То же самое и с послушанием. Я, конечно, не из тех, кто спрашивает благословения на покупку порося, мотоцикла или лукошка яиц, но я тоже изображаю… И эта моя угодливая улыбочка, выражающая готовность принять его драгоценные советы, - противно, противно! Самому противно! Противно потому, что в душе я именно гордец и себялюбец, а не та кроткая овца, которой прикидываюсь ему в угоду!
– Он уселся на диван в картинной позе самообличителя, втайне довольного собой и недовольного теми, перед кем он себя столь беспощадно обличает.
– К тому же я тщеславен, ревнив к успеху других и даже завистлив, хотя и не той низменной завистью, которой подвержен простой обыватель. Я завидую не славе, а совершенству...

– Ну а Кузя-то в чем виноват?
– напомнила она о том, с кого начался этот разговор и кто затем был вытеснен из него потоком вдохновенного красноречия.

– Да поймите же вы, наконец, что для Кузи любой совет - это клин, железный костыль, вбитый в мягкую древесину. Посильнее ударь молотком - и расколется! Хотя бы на время оставьте вы Кузьму без советов - даже таких полезных и ценных, как советы отца Александра! Ведь он не от нас - от него сбежал!

– Почему же от него?! Странно!
– Нина Евгеньевна рассматривала мужа с досадой по поводу того, что он, рассевший­ся перед нею в этой картинной позе, то ли давал, то ли отнимал повод на него по-настоящему рассердиться.

– А потому что Кузя в Боге хотел бунтовать, протестовать, выступать против, тем самым заявляя о себе как о личности. А отец Александр гладил его по головке и призывал смириться, стушеваться, быть паинькой и покорно нести свой крест. «Пусть каждый на своем месте выполняет свой долг. Богу - богово, кесарю - кесарево». Словом, всячески удерживал его от диссидентства, хотя господ Солженицына и Сахарова Кузя нашел среди книг, которые появлялись в его доме. И сам отец Александр их, конечно, читал, и с карандашом в руке.
– Глеб Савич поднял брови как человек, вынужденный признать то, что не только соответствовало, но и противоречило его мнению о другом человеке.

– Не могу понять, что, с твоей точки зрения, хорошо, а что плохо, - произнесла Нина Евгеньевна фразу, в которой он совершенно не нуждался, чтобы продолжить свои рассуждения, и поэтому поблагодарил ее отсутствующей улыбкой.

– Разумеется, я, как и отец Александр, не поддерживаю в сыне этого экстремизма. С другой же стороны, спрашиваю: ладно, допустим, отец наш мыслит себя вне политики, но дал ли он при этом конечное, предельное, завершенное выражение какой-либо стороне христианства?
– Глеб Савич поднял палец так, словно этот жест был призван обозначить особую глубину поставленного вопроса и привлечь к нему почтительное внимание жены.

– Что значит – предельное и завершенное?
– нахмурилась Нина Евгеньевна, смущенная и неприятно задетая тем, что именно тогда, когда она больше всего недовольна мужем, он умудряется проявлять особую проницательность и догадливость.

– Ну, скажем, как постник и молитвенник? Нет, для постника он, знаете ли, полноват. И, боюсь, если скажет горе сей: ввергнись в море, гора-то и не шелохнется. Стало быть, слабовата молитва, слабовата... м-да... И хотя все так превозносят отца за ученость, жадно набрасываются на его книги, зачитывают их до дыр, он ведь, в сущности, популяризатор, а?..

– Мне кажется, ты ревнуешь. Ревнуешь, завидуешь и втайне соперничаешь именно с отцом Александром. Вот! Соперничаешь больше даже, чем с коллегами по сцене! Я тебя разгадала!
– Нина Евгеньевна тоже села, явно подчеркивая этим, что на одном диване могут сидеть люди, придерживающиеся совершенно разных мнений о человеке, которого оба хорошо знают.

– В чем же мне с ним соперничать, помилуйте! В чем?!
– Глеб Савич откинулся на спинку дивана, как бы полностью отдавая себя во власть тех, кто обнаружит в нем хотя бы малейший повод для соперничества.

– Мечтаешь о лидерстве, дорогой. Тебе обидно, что ты такая величина, заслуженный артист, скоро получишь народного, а к твоему мнению прислушиваются гораздо меньше, чем к мнению приходского священника. Попа, как ты его иногда величаешь. А ты любишь, любишь, чтобы к твоему мнению прислушивались. И на худсовете, и в церкви, и в нашей библейской группе.

– Ну, допустим, допустим.
– Глеб Савич неприязненно согласился признать, что жена отчасти права в том, в чем он сам ей не раз признавался в минуты самокритичной настроенности, хотя сейчас явно жалел об этом.
– Но ведь я тоже что-то прочел, осмыслил, постиг - и Библию, и отцов церкви, и Соловьева. Не могу похвастаться предельным выражением, подвигом поста и молитвы, но в вопросах религии как-никак разбираюсь. Смею иметь свое суждение.
– Как всякий актер он часто говорил слегка измененными цитатами из сыгранных пьес.

– Смеешь, смеешь и, может быть, достигнешь своего предельного, но никогда – меры.
– Голос Нины Евгеньевны дрогнул и глаза увлажнились, как будто это слово было лишь одним из способов обозначить прекрасные свойства того, кто вызывал у нее совсем иные чувства, чем у мужа.
– Да, того идеала меры и гармонии во всем, и духовном, и нравственном, и житейском, который так редко встречается среди людей. Вас вечно от чего-то вспучивает, в вас вечно что-то выпирает. Вас гораздо больше - ревнивых, самовлюбленных, ожесточенных, ненавидящих, чем любящих, мудрых, просветленных и спокойных. Но ведь не сказано: блаженны сеющие смуту, а сказано: блаженны миротворцы. Вот и отец Александр, один среди вас, - блажен...

– Как мы заговорили!! Как заговорили!! Откуда в нас такой пафос?! Да мы просто влюблены... готовы ноги мыть!
– Глеб Савич с неприязненным интересом разглядывал жену, позволившую себе совершенно новые для него высказывания, не считаясь с тем, как он их воспримет.

– Да, дорогой, мы заговорили, и ты можешь негодовать по этому поводу, насмехаться, скабрезничать, иронизировать, но только знай, что отца Александра...
– Нина Евгеньевна посмотрела на мужа, отыскивая в его лице нечто, способное добавить ей решимости для того, чтобы закончить фразу.

Глеб Савич тоже посмотрел на жену, пользуясь паузой, позволяющей заранее прочесть в ее взгляде то, о чем она собиралась ему поведать.

– Что отца Александра?..

– Вызывают и допрашивают.

– Куда? В патриархию? В Совет по делам религии?

– На Лубянку.

– На Лубянку?!
– Глеб Савич резко встал с дивана, словно сидение на нем было равносильно улике против него, не слишком осторожного в недавних высказываниях.
– Откуда это известно?

– Пронесся слух. Твоя буфетчица мне тайком шепнула...

– Катя?

– Кажется, Катя…

– Вот те на!
– Он крякнул и, озираясь, слегка присел как человек, застигнутый неприятным известием, которое заставляло пересмотреть свои действия, хотя и не столь поспешно и явно для окружающих.
– Вот тебе, бабушка, и денек!

– Поэтому не торопись выбиваться в лидеры. Как бы и тебе не прислали привет из большого дома. Иными словами, повестку...

– Что?! Повестку?! Мне?!
– Он дернул плечом так, словно на него села злая муха.

– Как прихожанину, как духовному чаду...