Чтение онлайн

Теперь надо выключить свет. Лестница совсем рядом, он может сразу на нее забраться, да и Фрутти стоит наверху. Страх постепенно поднимался из его груди в голову. Он еще раз огляделся и потянул руку к кнопке на стене. Собравшись с силами, он нажал ее и молниеносно побежал по скрипучей лестнице вверх. «Не смотреть назад, надо подняться.» Фрутти оскалила зубы и сместилась в сторону, снова начав гавкать куда-то за Джима, все громче и агрессивнее. Ее высокий и глуповатый крик только добавлял неуверенности. Мальчик быстро достиг верхней ступени, схватился за дверь и обернулся. Никого не было. Темнота и тусклая красная лампа. Фрутти рычала в эту темному.

– Чего случилось? Что орешь? – недовольно спросил Джим, снова заглянув вниз и не обнаружив ничего.

Он закрыл дверь и отправился за стаканом сока, дабы успокоить расшатанные собакой нервы. Фрутти, недоуменно постояв на месте, отправилась на свою собачью кроватку, через пять минут уже забыв о произошедшем и мило высунув кончик язычка во сне.

Линда была обижена на мужа за его грубую выходку. Он не просто не попытался помочь дочери, а еще и выставил их обоих в дурном, очень дурном свете. Она знала еще со времен их знакомства, что Дэвид – человек не интеллигентного десятка. Однако, будучи женщиной простой, она быстро отходила от подобного. Вскоре муж перестал ей казаться грубияном и противником дочери, а снова стал pater familias, которого она любила и который создавал томную атмосферу спокойствия в доме. Пусть он и был нервным и занятым мужчиной, но ее в принципе это устраивало, пусть самой себе она в этом не спешила признаваться. Пока он суетился ради всех них, она могла не суетиться ни о чем.

Единственными заботами в ее жизни сейчас были Джим, за которым надо хотя бы немного да смотреть, потому что она знала его друзей, и Фрутти, которую нужно выводить на улицу и кормить полезной кашей, чтобы ее животик никогда не болел.

Она возилась с двумя детьми, учитывая болонку, и чувствовала себя в своей тарелке. Тут же ее радость обрывалась. Лиза. Она могла потерять ее. Ее слабоумная, как ей казалось, радость быстро исчезала, когда она вспоминала это имя. Она плакала. Молилась. Плакала. Молилась. Читала интернет. Плакала. Когда ее глаза и ум уставали плакать, она постепенно переключалась на готовку, стирку, глажку. Труд возвращал ей обыденное сознание и успокаивал душу. Она разговаривала с Джимом, когда тот спрашивал как дела у сестры. Ее грела мысль, что если что-то случится, хотя этого не может случиться, у нее еще остается сын, сорванец, дикий и непослушный, но ее частичка. Остается муж. Грубый и властный, но ее защита. Иногда она сидела у окна и думала. Просто думала ни о чем, летая где-то в разреженном воздухе. Потом хорошее расположение духа возвращалось и она продолжала поливать макароны Джима томатным соусом, а в кашу Фрутти добавлять кусочки ягод.

Дэвид видел свой дом перевалочным пунктом, аванпостом, базой, в котором он восстанавливал силы для новых свершений. Хитроумные решения, такие как выставление фирменного пикантно улыбающегося быка у входов в рестораны, давали свои плоды, и это радовало его. Конверсия увеличивалась, музыка в его плеере становилось все энергичнее. Он четко осознавал, что работа давала ему возможность отключиться от депрессии, в которую его вогнала дочь. Иногда, выходя на перекур, он срывался и начинал думать о ней, накручивать себя и подолгу смотрел вдаль и прямо на землю перед собой. На вопросы сотрудников о том, почему он вдруг становился хмурым, он или отшучивался с холодным выражением лица, после чего разговаривать с ним не хотелось, или просто слал вопрошающего к его рабочему месту. Если он ее потеряет, то крепость его характера может разрушиться. Он чувствовал за этими стенами крепости любовь, которая не покидала его, даже когда он пытался казаться окружающим и себе Цезарем. Но это была и слабость, нельзя было показывать ее. И вообще, у него всегда есть поле боя, на котором он побеждает. Но сможет ли он побеждать, потеряв Лиззи? Не будет ли это слишком сильным тараном для его крепости? Не сопьется ли он или не повесится ли, если психика победителя не выдержит? Он беспокоился об этом.

Лиза лежала и не приходила в себя. Аппаратура вокруг нее мирно пикала, а медсестры суетились, выполняя стандартные обходы и необходимые перевязки. Ни одна из ее подруг не пришла ее навестить. Конечно, ей сейчас было все равно на такой смехотворный факт, как и на все вообще, так как сознание ее не функционировало. Дни и ночи проходили столь одинаково, что ни ее матери, ни ее собаке не снилось. Последнее, что запечатлел ее мозг – вспышка боли. После этого была пустота. Настолько пустая, что сознание в ней камнем пошло ко дну.

Наконец, в один из дней, аппараты вокруг нее стали выдавать неритмичные сигналы. Вскоре они переросли в отчаянные. Ближайшая медсестра, заметив происходящее, используя крик испуганной женщины, собрала коллег и доктора Хинкли, который своим профессиональным взором после быстрого анализа ситуации увидел признаки кровоизлияния в легкие. Лиза задыхалась. Крики собравшихся стимулировали работу по ее спасению. Доктор Хинкли стоял невозмутимо и давал указания. Медперсонал, занявшийся откачиванием крови из легких и восстановлением работы сердца, воспринимал спокойные команды начальника как слишком формальные, словно он пересказывает учебник. Огрызнувшийся на них Хинкли настоял на точном выполнении того, что он говорит. Подоспели еще два врача, сразу взявшихся за дело. Хинкли замолчал. Теперь они могли обойтись без него. Он смотрел на шум и суету перед ним, переводя взгляд на кардиомонитор. Он завел одну руку за спину и отошел подальше, наблюдая за работой своих людей. Они крутились вокруг Лизы, выбегали, вбегали, ругались. Тело начало дергаться от боли. Хинкли в этот момент задался вопросом о том, оплатил ли он счет за электричество. Кажется, забыл. Ладно, не страшно, сегодня еще есть время.

Пульс пациентки вдруг стал редким, и частота его стала замедляться. Джон подошел на шаг ближе. Один из врачей руководил происходящим и стал особо нервно кричать, когда заметил резкие изменения пульса. Через минуту пульс стал совсем слабым и начал пропадать. Хинкли набрал в грудь воздуха, выдохнул, свел губы в брезгливой манере и медленно вышел. «Ну вот, опять.»

Он вернулся в кабинет и спокойно достал бланк, предназначавшийся умершим пациентам. После этого достал медицинскую карту девушки и стал переписывать основные данные. С высоты своего огромного опыта, он чувствовал тот рубикон, перейдя через который уже нельзя вернуть человека в прежнее состояние. Некоторые могут назвать это интуицией, некоторые профессионализмом. Джон Хинкли никак это не называл, а просто следовал этой мысли. Когда дело плохо, то оптимист будет тратить силы на исправление ситуации, после чего ослабнет и падет. Пессимист сразу застрелится. Реалист же ближе к пессимисту, но стреляться он не будет. Он не грустил, он просто делал то, что должен – заполнял бумагу. Вскоре пришел один из врачей, крутившихся вокруг покинутой им пациентки, и доложил о случившемся.

Дэвид усиленно считал числа с монитора компьютера. Что-то не сходилось. Расходы на продукты были как-то слишком высоки, предварительные расчеты не давали таких показателей. А посмотрите на траты на воду, это же ужас. Хмуря брови, он полез за пачкой сигарет. Ловко вытянув одну, он разместил ее между губ и встал, направляясь к двери. Звонок мобильного телефона остановил его и заставил вернуться за ним к столу. В последнее время от нервов он стал забывать вещи.

– Да?

– Мистер Стивенсон, это доктор Хинкли. Я обязан сообщить, что ваша дочь час назад чудом выжила при кровотечении в легкие. Если бы не я, она бы уже не числилась у нас в живых.

Сигарета выпала изо рта Дэвида и закатилась под стол.

– Что с ней сейчас? – испуганным и совсем не патриархальным голосом спросил отец.

– Мы дежурим вокруг нее, пытаемся стабилизировать состояние, вроде бы у нас получается, но мы ее чуть не потеряли. Помните, я говорил вам о возможности подобного. Не волнуйтесь, мы делаем все, что можем. По инструкции я обязан вам сообщить. Сообщаю. – бубнил Хинкли, словно зачитывая расписание поездов на вокзале.

Дэвид побывал в больнице. Потом пил. Больше, чем обычно организм ему позволял. Линда уже налила себе бокал его виски, но он вовремя разбил его, напомнив жене, что ей это запрещено. Он купил новую пачку сигарет, на этот раз очень дорогих. По пути он ударил фонарный столб, после чего скрючился от сильной боли в костяшках пальцев. Он рассказал жене о случившемся. Пил. Жена плакала. Он курил. Джим выключил кино и просто сидел. Он не хотел показывать чувств, но ему тоже было больно. Его в известность не ставили, он просто услышал разговор родителей. Включать телевизор сейчас было бы неправильно и некрасиво. Никто ни с кем не разговаривал.

Дэвид сел на крыльце дома и смотрел в даль. Фонари включились, и он испытал к ним ненависть. Им все равно. Радовало, что бутылка виски все никак не кончается, булькая где-то на уровне половины. Одна сигарета сменяла другую.

Линда пошла молиться, но вскоре устала стоять и села на кровать. Пока муж был на улице, она достала свою косметичку и извлекла оттуда маленькую сигарету.

Джим не курил, так как ему не понравилось, когда ребята предложили попробовать впервые. Сейчас он сидел и думал о том, что Лизы могло не стать сегодня, и это может повториться снова, уже с плохим концом. Он не был преисполнен большой любви к домочадцам, но теперь чувства прорвались сквозь его засов. Он просто тихо сидел.

Искривленная физиономия Дэвида была противна ему самому, но лицо не слушалось и не возвращалось в прежний вид. Его уродовали эмоции и противный, но помогающий вкус спирта. Выпивка в этот раз попалась не лучшая. Все это обволакивал дым. Сейчас он чувствовал, что держится лишь на бутылке и сигарете. Спасибо тому, кто их изобрел, думал он сейчас.

Отец сидел так еще некоторое время. Когда выпивка кончилась, он усиленно принялся тянуть горящий табак. Когда и табак кончился, он встал и сунул руки в карманы брюк, угрюмо смотря в небо.