Чтение онлайн

Действительно, если в начале войны соединения Красной Армии, действовавшие против Финляндии, насчитывали не более 400 тысяч человек, то уже к 10 января 1940 года такое вот количество войск сосредоточилось на одном только Карельском перешейке, а к 10 февраля там было уже 700 тысяч бойцов и командиров. На всем же советско — финском фронте численность личного состава Красной Армии превысила 1 миллион человек.

Пока к линии фронта шли все новые эшелоны, советские артиллеристы, пользуясь своим колоссальным превосходством, выкатывали 122–мм и 152–мм пушки и 152–мм гаубицы — пушки на дистанцию не более километра и прямой наводкой, вопреки всем уставам, вели стрельбу на разрушение укреплений противника. Остальные орудия полков и дивизионов били по финским батареям, не позволяя им противодействовать разрушению дотов и дзотов.

Никуда не годная лыжная подготовка частей и соединений Красной Армии, казалось бы, должна была склонить Главное командование перебрасывать на фронт дивизии из снежных районов Сибирского, Забайкальского и Уральского военных округов и Дальне — восточного фронта. Но такая переброска на тысячи километров представлялась Кремлю слишком дорогостоящим делом. К тому же Сталин боялся ослаблять войска этих округов, из-за напряженности в отношениях с Японией после Халхин — Гола. За все время финской войны из Сибирского военного округа были переброшены всего две дивизии: 37–я и 91–я, а из Уральского — одна, 128–я.

Отметим, что и 37–ю стрелковую дивизию Сибирской можно было назвать только с известной долей условности. В июне — июле 1939 года ее направили из Белорусского особого военного округа под Омск с тем, чтобы перебросить дальше, на Халхин — Гол. Пока дивизия готовилась к боям, конфликт в Монголии закончился. Ее частям пришлось зимовать, можно сказать, в чистом поле, поэтому начавшуюся в декабре 1939 года передислокацию на финский фронт командование дивизии да и многие бойцы приняли за благо.

Лыжные батальоны частично формировались из личного состава Уральского и Сибирского округов, однако даже у сибиряков и уральцев лыжная подготовка не всегда была на должном уровне.

Пока артиллеристы громили укрепления противника, вскрытые разведчиками, в большинстве частей шла напряженная боевая подготовка. Командир 123–й стрелковой дивизии генерал — майор (в период войны — комбриг) Ф. Ф. Алябушев рассказывал: «В тылу мы устроили учебное поле. На нем день и ночь проводились занятия. То, что обнаружилось в системе укреплений противника, мы старались воспроизвести на учебном поле и тренировались в условиях, максимально приближенных к боевым. На учебном поле преодолевали проволочные заграждения, вели огонь по укрепленным точкам, блокировали доты и т. д. Главное внимание обращали на движение пехоты за огневым валом, на использование броневых щитков и взаимодействие на поле боя с танками, с полковой и батальонной ар — тиллерией». Загадкой остается, почему такую учебу не догадались провести еще в мирное время.

Столь же трудно понять, почему до войны танкисты не умели взбираться на противотанковые рвы и разбивать бетонные надолбы, а многие пехотинцы, даже в полках и дивизиях, считавшихся кадровыми, не умели метко стрелять и маскироваться. С лыжами дело вообще было швах. Еше весной и летом 1939 года командование ЛВО отдало пять приказов о сбережении и улучшении содержания лыжного имущества, но лыж не хватало, и большинство бойцов ходить на них не умели. Многие командиры заставляли бойцов учиться лыжному бегу в шинелях, что потом вызвало искреннее изумление у финнов: как можно ходить на лыжах в такой неподходящей одежде? Командир 70–й стрелковой дивизии М. П. Кирпонос на свой страх и риск прекратил эти «упражнения», способные привить красноармейцам только ненависть к лыжному спорту, и приказал вести занятия в ватных куртках и теплых штанах. Михаил Петрович попросил шефствовавших над дивизией работниц ленинградских текстильных фабрик перешить длинные маскировочные халаты в комбинезоны.

К сожалению, в большинстве других советских дивизий командирам до таких «мелочей» не было дела. А финская «Хельсингин саномат» с нескрываемым удивлением писала после начала войны: «Русские ходят на лыжах в каких-то длинных пальто». Финны не понимали, что эта странная «мода» от обыкновенной глупости советского начальства.

К началу февраля был разработан новый план прорыва линии Маннергейма. К. А. Мерецков вспоминал:

«Усилили разведку авиацией, дали задание сфотографировать линию Маннергейма. На это ушел весь январь. К началу февраля мы наконец-то располагали картами со схемой вражеской обороны. Теперь можно было составить реальный план ее прорыва. Этот план я докладывал И. В. Сталину, вызвавшему нас со Ждановым. Присутствовали Молотов, Ворошилов, Тимошенко ,Воронов и Грендаль. Предложенный план был утвержден.

Вечером ужинали у Сталина. Он и Молотов расспрашивали об итогах разведки, уточняли детали плана, освещали политический аспект операции… По окончании ужина Сталин предупредил, что будут некоторые перемены… Нужно создать централизованное руководство операциями в зоне боевых действий, подбросить новые силы и уточнить ход наступления, причем главную роль сыграет план, предложенный для 7–й армии. Во что бы то ни стало овладеть линией Маннергейма до весеннего разлива вод — такова основная задача!»

Здесь Кирилл Афанасьевич пытается создать у читателей впечатление, будто он со своим штабом и разработал план февральского наступления на Карельском перешейке. В действительности Мерецкову пришлось разрабатывать план только для своей 7–й армии. Общий же план наступления готовил штаб командующего Северо — Западным фронтом С. К. Тимошенко.

О плане штурма линии Маннергейма сообщает и Воронов:

«План прорыва линии Маннергейма принимал все более конкретные очертания. Участки прорыва, их ширина и глубина выбирались с учетом наиболее эффективного использования артиллерии и танков. Удары намечались там, где легче разрушить систему вражеского огня, противотанковые препятствия и развить успех.

Чтобы противник не смог разгадать нашего замысла, мы всячески дезориентировали его. Действия разведки приобретали все большую скрытность. Перегруппировка войск шла незаметно для врага. Пристрелка орудий и разрушение вражеских укреплений намеренно велись на широком фронте, а не сосредоточивались лишь на участках прорыва. Полевые радиостанции группировались так, чтобы у противника создалось ложное представление о направлении нашего главного удара. Движение автотранспорта специально усиливали на второстепенных участках и максимально маскировали на главных».

Полностью выявить финскую систему обороны было чрезвычайно трудно. Воронов свидетельствует:

«Финские войска широко применяли маскировочные сети белого цвета, которые хорошо скрывали огневые средства, наблюдательные пункты, различные инженерные сооружения от нашей наземной и воздушной разведки. Батареи белофиннов очень часто занимали свои огневые позиции на опушках леса, под деревьями. Обычно при стрельбе снег с деревьев осыпается, и оголенные от снега ветви могут выдать месторасположение батареи. Чтобы избежать этого, оголенные ветви деревьев финны покрывали ватой.

При стрельбе впереди орудий образуется так называемый задульный конус — потемневший сектор растаявшего и разбросанного снега. Это обычно выдает орудия при фотографировании с самолета. Но на такой мучай у финнов имелись белые маскировочные сети мелкого плетения, которыми они и закрывали демаскирующие секторы перед стволами орудий при появлении нашей авиации.

Особенно тщательно маскировались долговременные сооружения. Финны очень умело применяли и ложные сооружения — чаще всего это были естественные камни различных размеров с нарисованной амбразурой.