Чтение онлайн

Флогерг, достаточно прожарившись спереди, поворачивается на своей табуретке.

–  Что это вы читаете, Гартог?
–  спрашивает он обычным возбужденным голосом.

Гартог заканчивает какие-то действия, начатые карандашом на полях газеты, и отвечает, не оборачиваясь:

–  Газету.

–  А что же так увлекает в ней вас?

–  Биржевой курс.

Флогерг смеется, и от смеха его делается жутко.

–  И это вас интересует? Держу пари, что вы рассчитываете, как поместить вашу будущую часть сокровища.

–  Поместить - о, нет; употребить - да. Биржа может пригодиться и на другое дело, чем помещение своих денег.

–  На какое же?

–  Поглотить деньги тех, которые меня разорили, - глухо отвечает Гартог.

–  Когда мы дойдем до такой возможности, - говорит Корлевен, - вы скажите мне, Гартог. Я назову вам тогда одно морское акционерное общество, с акциями которого надо будет проделать недурную игру на понижение.

Гартог пристально смотрит на Корлевена.

–  Запомню, - говорит он просто.

Смех Флогерга звучит еще более горько.

–  Так, значит, вы все верите в это предназначенное нам богатство, которое снова придаст вкус к шалостям жизни четырем ее обломкам, какими являемся мы?

Гартог резко поворачивается к нему.

–  А если вы сами, Флогерг, не верите в это, то что же вы делаете здесь?

–  А вы, Корлевен?
–  спрашивает Флогерг, не отвечая.

–  Я, - философически отвечает Корлевен, - я думаю, что когда не осталось уже терять ничего, кроме жизни, то всегда можно сделать попытку.

–  А вы, Веньямин среди отчаявшихся?

Я значительно моложе всех их, младший из четверых, и они прозвали меня Веньямином.

–  Я верю. Если бы у старого Кодра не было уверенности, то для чего бы ему принимать нас здесь, и при том, надо признаться, весьма гостеприимно.

–  Как это чудесно - еще иметь возможность надеяться!

–  Замолчите, зловещая птица, - говорит Корлевен.
–  Со всеми своими ужимками скептика, вы среди нас четверых, бить может, самый верующий.

Флогерг поднялся; на лице его выражение беспощадной и яростной ненависти.

–  Веры нет! Есть желание, да, есть, желание всеми силами души! И я думаю, что для некоторых людей, которых знаю, лучше было бы, чтобы на головы их пал огонь, пожравший Гоморру и Помпею, чем если в этом кармане будет лежать моя часть этого богатства. Да, Корлевен, вы правы, я хочу верить в это.

–  Так, значит, спора нет!
–  отвечает Корлевен.
–  Я предпочитаю видеть вас таким, чем видеть, как вы в нерешительности изводите свою желчь. Итак... Вы подпишете сегодня вечером?

–  Подпишу.

–  А вы, Гартог?

–  В принципе я согласен. Но я хочу еще раз послушать чтение договора и формулировать некоторые поправки. Если они будут приняты, я подпишу.

–  В вас говорит деловой человек, - шутит Корлевен.
–  А вы, Веньямин?

–  Подпишу.

–  Ну, и я, клянусь мачтой, я подпишу, будь эта подпись хоть последней на моем жизненном листе, и заставь она меня плавать хоть по Ахерону!

Собака тонким слухом уловила мягкое движение колес по снежному ковру дороги. Она царапает когтями дверь и нетерпеливо визжит.

В каменной раме открытой двери, откуда врывается вихрь белых хлопьев, показывается засыпанный снегом силуэт сторожа, закутанного в шинель; он отступает, чтобы пропустить нотариуса:

–  Смирно, Табаро! Да, это я, красавец ты мой. Дай пройти господину Бикокэ.

Дверь снова закрыта; снежный вихрь за дверьми, и два человека отфыркиваются и отряхивают на широкие каменные плиты покрывающую их снежную пыль.

–  Господа, - говорит нотариус, вытирая жемчужинки растаявшего снега, усеивающие его усы, - господа, я к вашим услугам.

Потом он обращается к сторожу.

–  Будьте добры, Гаспар, оботрите мое ружье замшей.

–  Позвольте мне только распрячь лошадь, и я займусь вашим ружьем, господин нотариус.

–  Черт побери!
–  говорит Гартог.
–  Я не знал, что министерские чиновники должны вооружиться, чтобы исполнять свои обязанности. Разве в лесу есть разбойники?

Нотариус - толстый рыжий человек, одетый в бархатную куртку, на ногах бурые гетры. Добродушная улыбка освещает его лицо, обросшее щетиной.

–  Нет, не разбойники; но в такую погоду с гор спускаются кабаны, а я большой любитель окорока с хорошим маринадом.

И он точно нюхает лакомый запах, в то время как, стоя перед очагом, стряхивает с себя снег и обволакивается туманным паром. Пахнет прачечной.

–  Utile duici, приятное с полезным, - шутит Корлевен.
–  Но я думал, что зимою и ночью охота запрещена. Не хотите ли стаканчик коньяку?

–  Не откажусь, - отвечает нотариус.
–  Правила охоты вы знаете, многоуважаемый; но кто же будет применять их в этой затерянной стране? Это место браконьерства по преимуществу; попасть сюда можно только через мост в Ганьяке, в расстоянии одного лье. А потому браконьеры охотятся здесь, сколько их душе угодно, и в лесу, и на воде; в хорошую погоду нередко можно видеть, как они ловят форель с вязанкой пылающей соломы вместо фонаря, несмотря на все декреты префектуры.

–  А жандармы?

–  Ну, они больше не страдают иллюзиями. Курьезное совпадение: каждый раз, когда они переходят мост, извозчик, хижина которого рядом с мостом, испытывает необходимость побывать в своем саду и зажигает для этого фонарь, который виден издалека. И немедленно огни, бороздившие реку, потухают, а ружья становятся на свои места, в ружейные козлы. Терпя постоянные неудачи, жандармы наконец отказались от облав. Вот и мне случается - что делать, слабость!
–  пользоваться этим, когда представляется случай.

–  Есть у вас новости от доктора Кодра, господин нотариус?
–  спрашивает Гартог.

–  За последние дни нет. В последний раз это было в тот день, когда я получил его инструкции насчет составления договора. Я даже надеялся встретить его здесь. Как бы то ни было, но он, вероятно, не замедлит прибыть.

–  Ведь это именно сегодня вечером договор должен быть засвидетельствован вами, если я хорошо понял ваши объяснения?
–  снова спрашивает Гартог.

–  Именно сегодня вечером, - отвечает нотариус.