Чтение онлайн

Выйдя из перевязочной, я увидела следующего по очереди пациента, я попросила охранника подождать пять минут. Стрельнув у удивленной Джейн сигаретку, я вышла на улицу и с удовольствием затянулась. От никотина меня с непривычки «повело», я расслабилась, и наконец-то смогла вдохнуть полной грудью. Безжалостно растоптав недокуренную сигарету, я отправилась назад, в перевязочную.

Глава шестая. Тени прошлого

Как это обычно и случается, именно в этот день, когда мне так хотелось уйти пораньше домой, пришлось остаться на внеурочные четыре часа. В другой день меня бы это только порадовало, но сегодня раздача таблеток в блоке номер один-четыре показалась мне бесконечной пыткой. Закончив с таблетками, я наконец-то принялась за отчет для администрации о принятых мерах предосторожности в спортзале, чтобы, не дай бог, еще кто из заключенных не порезал себе палец. После этого я открыла карточку Терехова. Он хмуро смотрел на меня с фотографии на первой странице: глубокие морщины, темный волосы, узкий нос, острый подбородок… Я его совершенно не знала, и среди своих знакомых в Екатеринбурге я его точно не видела. Терехов был на четыре года старше меня… Кто там был? Я и Катюха, моя лучшая задушевная подруга. Она меня и соблазнила приехать на учебу в политически-активный Сведловск. Ещё Лёлька, Анютка и Наташа. Четверо из нас учились в Университете на филфаке. В нашем Универе, помимо прочего, существовала химлаборатория, где опробовались песни Кормильцева в исполнении Славы Бутусова. Говорят, водку они там пили из лабораторных платиновых тиглей. Под эту водку и сигаретный дым рождались те песни, что играли тогда на всех кассетниках страны.

Катюшка приехала из области поступать, но провалилась на вступительных экзаменах, и работала секретарем-машинисткой, готовясь снова поступать на следующий год. Был конец восьмидесятых… Впятером мы зажигали на всю катушку, кочуя по общежитиям однокурсниц и чьим-то квартирам. Иногда нас заносило в злачные места, где мы курили «травку», и малознакомые парни натыкали вену шприцом, вводя себе в кровь коричневое варево. Я даже была кратко влюблена в такого парня: он казался мне эдаким лермонтовским героем: загадочным, немногословным, немного разочарованным в жизни и очень благородным. Чтобы проникнуть в его тайны, мне, очевидно, тоже следовало «ширяться по вене». К счастью, мое увлечение, как и попытки разговорить молчаливого «героя», оказалось коротким: я влюбилась в молодого врача скорой помощи, и под его влиянием мои похождения по злачным местам скоро сошли на нет. А вскоре и вовсе встретила своего будущего мужа Дениса… Может, Терехов был одним из таких шапочных знакомств? Но невероятно даже подумать о том, что он смог бы меня запомнить. Да и выглядела я тогда совершенно по-другому.

Список болезней Терехова был обширным, но обычным для американского тюремного медпункта: хроническая недостаточность печени, гепатит, мочекаменная болезнь, авитаминоз, подагра, шизофрения, мания величия. Пролистав карточку, я нашла список лекарств и внимательно изучила его. Терехову прописано принимать оланзапин, а в случае отказа предписано увеличить дозу и добавлять растворимую таблетку в питье и еду. Доза у Терехова была минимальной, что меня порадовало. Случаев отказа зарегистрировано не было. Впрочем, это ничего не значило: каждый зафиксированный отказ от психотропного препарата теоретически требует внимания врача, что ведет к потерянному на попытки дозвониться до психотерапевта времени. В случае удачного звонка от врача приходят туманные указания «следить, как прогрессирует болезнь»… Медсестра предпочитает конкретные дозы и часы; «следить, как прогрессирует болезнь» означает дополнительную писанину на полстраницы: мол, пациент не хамил, вещи на пол не бросал, от таблеток не отказывался, температура и пульс в норме, и кушает хорошо, словом – болезнь не сильно прогрессирует.... И так – каждую смену, по три раза на дню! Никто этим заниматься не хочет, поэтому, как правило, в случае отказа пациента от лекарства доза «по-тихому» увеличивается, таблетки незаметно растворяются в еде заключенного, и на этом попытка бунтарства заканчивается сама по себе. Оланзапин – довольно сильный противопсихический препарат, но при этом строгой отчетности по нему нет.

В медицинской карточке причину заключения под стражу не писали; впрочем, можно было выловить хоть какую-то скудную информацию, непосредственно относившуюся к тем или иным болезням. Диагноз шизофрения был сопровожден краткой строчкой о неоднократных приводах в полицию, вождении в нетрезвом виде, сопротивлении при аресте, невменяемости и вооруженном ограблении. В графе гражданство значилось: США. Адрес последнего проживания: дом 1320, Пятая улица, город Вакавиль. Вакавиль находится на полпути между Сан-Франциско и Сакраменто по восьмидесятому шоссе. Красивое место: городок в долине, весь в обрамлении невысоких зеленых гор, покрытых дубами, среди которых пасутся коровы. Вакавиль, собственно, и означает «город коров». Не женат, детей нет.

Я ничего не понимала. Как гражданин США, проживающий в каком-то буколическом Вакавиле, мог знать меня, Дину Вершинину, советскую студентку в Сведловске? И как много он обо мне знает? После разговора с Тереховым у меня было непреходящие ощущение, что знает он про меня все.

Я внутренне содрогнулась, вспоминая его ухмылку. У меня снова засосало под ложечкой. Я знала эту усмешку. На каком-то подсознательном уровне опять всплыло слово «щербатый»: то ли кличка, то ли кто-то сказал когда-то так про… кого? Был ли это Терехов, или кто-то другой? Но кто и когда? Этого я не знала.

Глава седьмая. Ночной кошмар

Я проснулась в холодном поту за десять минут до звонка будильника. Во сне я мчалась на чьем-то катере с подвесным мотором, убегала от кого-то невидимого, едва контролируя эту махину. Мчалась через заболоченные каналы, едва не залетая на лужайки близлежащих домов. Несмотря на все мои попытки поддать газу и уйти от преследователей, они шли за мной по пятам, лениво, не напрягаясь, словно наслаждаясь моим страхом…

Терехов меня явно испугал по-настоящему, до кошмарных снов. У нас в Калифорнии и нет никаких каналов. Какие-то флоридские болота с крокодилами снятся… Может, что-то произошло со мной в той далекой юности, что-то такое, что моя память услужливо вытеснила из подсознания, и теперь я пытаюсь восстановить действительность через нелепые сны.

Лунный свет проникал внутрь через круглые иллюминаторы и мягко освещал кабину изнутри. Светло-бежевая обшивка бортов и потолка приятно контрастировала с темным деревом перекрытий, выполненным из мореной сосны. «Флибустьер» был просто драгоценной шкатулкой, а я – жемчужиной в его чреве. Улыбнувшись, я стряхнула с себя ночной кошмар, поставила кофе на покачивающуюся горелку и – вздрогнула от неожиданно раздавшейся телефонной трели. Номер не определен. Должно быть, это доктор Мордок: его мобильный зашифрован, чтобы семьи пациентов не мучили. Что-то явно случилось, раз звонит мне в такую рань. Я нажала на зеленую кнопку:

– Алло, Дина слушает.

В ответ я услышала приглушенные голоса, сухой треск, словно телефон был случайно закрыт одеждой.

– Алло, я Вас не слышу, – настаивала я в трубку. Кофе начинал закипать, и мне надо было еще нарезать сыра и помидор для моего дежурного бутерброда.

– Чё ты там курлычешь? – неожиданно раздалось громко и по-русски. – Моя твоя не понимай! – в трубке раздался смех . Смеялось, как минимум, трое. – Чё, ты еще на проводе?

Я кивнула, и, поняв, что говоривший этого не видит, выдавила:

– Да, я слушаю.

Мне было странно обращаться на «ты» к незнакомому человеку, но собеседник явно был хамоват, поэтому я сказала снова с нарастающей уверенностью:

– Говори, я слушаю.

– Чё, Динка, на работу собираешься? А вот мы еще и не ложились.. Ну давай, помягче там с корешем, палец ему не отрежь ненароком. А то знаешь, как в том анекдоте: пока есть палец, я еще о-го-го мужик!

В трубке заржали. Я молча слушала, глядя на выкипающий кофе, и старалась представить себе говорившего. Голос был смутно знаком. Интонация, догадалась я. Интонация, манера говорить. Где же я раньше это слышала?

Связь неожиданно оборвалась. Я уставилась на экран телефона: продолжительность разговора: две минуты и сорок секунд. Выключив кофе и налив себе полную чашку, я поднялась из кабины наружу в кокпит. Кофе расплескался и немного обжег мне руку. Я поставила кофе остывать, села на обтянутую бежевым кожзамом подушку и уставилась на темные волны. Меня кто-то пытается запугать. Голова разболелась, и я отхлебнула обжигающей жидкости. Это какой-то розыгрыш, какие-то безумные соотечественники узнали моё имя, номер телефона. «Ага, узнали. И то, что ты сейчас собираешься на работу», – услужливо подсказал мне внутренний голос, – « И про кореша Терехова узнали с его дурацким пальцем…»

За мной следят… Про меня знают всё! Мне стало до жути страшно. Казалось, на меня ото всюду были устремлены невидимые глаза. Я до боли в глазах всматривалась в темноту. Луны уже не было, пахло дождем. В половину пятого утра все только готовилось к пробуждению. Вид перекатывающихся, свинцовых в темноте волн меня постепенно успокоил. Марина запирается, чужих здесь нет. Правда, за пределы причала мне выходить совершенно не хотелось. Сан-Квентин…Я почувствовала себя каким-то несчастным древнегреческим Сизифом, бесконечно толкающим камень в гору. Отзваниться от работы было поздно, надо было заканчивать страдания и собираться на смену. Но, твердо решив опоздать на минут сорок, я все сидела в кокпите, смакуя кофе и слушая рокот набегающих волн.