Чтение онлайн

Некоторое время мы жили в хижине. Но наша семья была не без амбиций! Уже мечтали о небольшом доме, куда мы и въехали, когда мне исполнилось десять. Старая приятельница помогла приобрести его, хотя потребовались ежедневные жертвы. Мама пошла работать «к перчаточникам», чтобы не просрочить платежей, – сколько еще лет приходилось экономить! Но все же мы «у себя»! Каковы бы ни были палаццо и дворцы, где я позже бывала, «у себя» всегда будет этим одноэтажным домиком с четырьмя комнатами, небольшой лужайкой перед крыльцом и крохотным огородом позади, который мой отец, садовник от Бога, превратил в уголок наслаждений. (Какими вишнями мы там объедались!)

У меня два младших брата: Бернар, умница – куда мне до него! – немного молчун, и Жанно, младше меня на семь лет, «воспитанием» которого я горжусь – в то время, когда он едва выбирался из коляски! Каждый раз, когда мне хотелось поиграть в классики, я официальным тоном объявляла, что «отправляюсь прогулять Жанно». Как забыть тот день, когда, прыгая на одной ноге, я вдруг заметила, как коляска с привязанным малышом покачнулась и покатилась в сторону ру…

Я с воплем бросилась вслед. Коляска нырнула в воду, глубина семьдесят сантиметров. Жанно в какой-то растерянности трет глаза, но не ревет, а пыхтит… Местная мегера обругала меня и выдала папе, а тот в приливе справедливой ярости схватил меня, чтобы отшлепать по заднице… но просто подбросил в воздух, едва не плача от угрызений совести, что «плохо обошелся со мной»!..

Я поступаю в коммунальную школу в Курневе. Четверть часа ходьбы. Учительницы, быть может, еще помнят о «здоровой козе», полном ничтожестве в арифметике, хорошистке по французскому, середнячке в прочих науках (!), но любительнице пошуметь и устроить розыгрыш. Я прячу кроличьи лапки в парты соседок, а те, коснувшись их, начинают вопить.

– Кто принес эту дрянь? – спрашивает мадемуазель.

– Я.

Или мадемуазель отбирает у меня (десятый раз) тюбики губной помады, которую я называю ячменным сахаром.

Я переболела всеми детскими болезнями: свинкой, краснухой, скарлатиной. Меня оперируют, чуть не умерла (три месяца в больнице), когда проглотила гвоздь, который держала губами, пока мама прибивала к стене рамку. При этом крепко стою на ногах, благодаря конскому фаршу, которым меня потчуют, всегда готова играть в чехарду, в прятки, даже в войну, во все игры мальчишек и драться с ними, когда они дразнят меня за мои пристрастия: «Булочные закрываются, спички (мои худые ноги) появляются?»

Ноги служат, чтобы врываться во двор, лазить на чердак, крутить педали велика, их было много в моей жизни, и я буквально срослась с ними с трех лет.

Мама, я еще была малышкой, однажды повела меня вместе с теткой, мадам Пуссен, на какое-то дефиле в дом моды… Вот это да!.. Сказочные платья, восхитительные женщины, с показной небрежностью курящие сигареты… Мой крохотный мозг потрясен: «Мама, хочу стать такой же!»

Мать пожимает плечами. Манекенщица? Разве это профессия?! По крайней мере, для Саньи! А что скажет отец! Однако она прививает мне, девчонке, любовь к тряпкам. Она будет одевать меня до двадцати лет. Ее страстью были обувь и плащи с капюшоном. По поводу шляпок у нее была масса оригинальных идей. Сколько раз я таскала старые отцовские рубашки и бабушкины платья, чтобы наряжать кукол и Жанно!

В день первого причастия, несмотря на то что в приступе благочестия точно знаю – облатка [5] превратит меня в «другую девочку», я горжусь своим самым красивым платьем из органди [6] , украшенным старинными кружевами (увы, излишне коротком, ибо из-под подола торчат мои ноги). Платье взяли напрокат за большие деньги. Белое мне идет. Но этот цвет можно упрекнуть за то, что он требует постоянного ухода. Не помню вечера, когда не приходилось бы стирать, латать или чистить чулки или белые туфельки, чтобы они выглядели свежими.

Я получила аттестат. Мне исполняется тринадцать лет. Чем заняться? Вести жизнь «маленькой светской девочки»? Мама склонна к такому варианту, ибо любит меня наряжать и часто отказывается от моей помощи в хозяйственных работах, чтобы не портить мои руки. Но у меня иной настрой. Видя семейные трудности, когда «надо откладывать» (три ребенка растут и рвут одежду!) на трехмесячный взнос:

– Мама, я хочу работать.

– Работай здесь.

– Я хочу зарабатывать, чтобы вносить свою лепту.

Тетя Пуссен [7] , о которой я говорила (не семья, а птичий двор! Мать, урожденная Коломб, потому отец зовет ее «своей голубкой»), начальница одной из служб на заводе Картье-Брессона в Обервиле, обратила внимание, что у Жаннин – это я – хороший почерк и грамотное письмо: «Устрою тебя в нашу контору!»

Увы, у Картье-Брессона не нуждаются в «писарях». Меня сажают перед машинкой для крепления уголков коробок. С половины восьмого утра до половины шестого вечера.

Я не раз падаю в обморок: «Эй, Жаннин, очнись!» После четырех месяцев работы я однажды, почувствовав себя плохо, обратилась (впервые) в медпункт.

– Лучше? – спросила меня медсестра.

– Да, – ответила я, припудриваясь.

Мне стало настолько лучше, что, пропустив обеденный перерыв, я ушла и заказала себе еду в бистро. И спокойно вернулась домой:

– С меня хватит!

– Что скажет тетя?

Мадам Пуссен обиделась. И дулась на нас три месяца.

– Я поищу что-нибудь другое!

Где? Объявления в Paris-Soirпечатаются не для слепых. Газета выходит к шестнадцати часам. Надо приходить заранее, следить за появлением продавцов. Нас собирается человек пятьдесят: девушки с впалыми щеками, старухи, которые выглядят еще печальнее! Заглянув в рубрику «Работа», надо садиться в метро – я чаще вскакиваю на велосипед, – чтобы оказаться первой у работодателя. Странно, но, как бы я ни спешила, меня всегда опережают. Словно другие претенденты сговариваются с газетными торговцами! (Понадобились годы, чтобы это понять.) После множества неудач я наконец становлюсь «помощницей секретаря» в фирме пишущих машинок. Денег не платят, но дают уроки (редкие) стенографистки-машинистки. Два месяца на этом месте, и я ухожу, получив кое-какие зачатки секретарской работы.

Утром и вечером сажусь в метро вместе с толпой учеников и шутников.

– Бьюсь об заклад, ее зовут Николь!

– Нет. Сюзанна!

– Может, спросим?

– Мадемуазель, у нас пари, как вас зовут?

Я называюсь, едва шевеля губами, но в глубине души польщена. С ухажерами надо подождать.

И вот мне четырнадцать. Я выгляжу на шестнадцать и горжусь этим. Я смешиваюсь с толпой безработных, изучающих «Табло» на улице Шато д’О.

«…Личная секретарша… Явиться в 9 часов…»