Чтение онлайн

— А когда начала этот путь Карин? — спросила я. — Когда они удочерили Майю?

— Не знаю, насколько тогда это было осознанно.

Передо мной возникла фотография из газеты: Майя с привязанным рожком, детская кроватка, мухи.

— Но когда они в палате детского дома в Бангалуре смотрели на лежащую в кроватке девочку, они же наверняка думали о другой девочке, в другом детском доме? — спросила я.

— Может быть. Хотя наверняка у них возникала и масса других мыслей. Они ведь поехали туда как журналисты. Собирать материал и писать репортажи. Мне кажется, они в тот момент полностью абстрагировались от собственной жизни. Рождение Лены было уже очень далеко. У них с тех пор появилось четверо детей, а сами они стали авторитетными и безупречными профессионалами. Нет, о Лене они тогда, скорее всего, не думали. У них была более глобальная задача. Они острым, критическим взглядом всматривались в мир и в людей, а не в самих себя.

Мы шли по узкой тропинке, на месте которой прежде пролегала дорога. Раньше тут ездили машины, трактора и телеги с сеном. Теперь же поблизости проложили хорошую новую дорогу, а старая заросла и превратилась в тропинку. Идти рядом мы уже не могли. Я пошла впереди, а Йенс следом за мной. Я смотрела под ноги и все время видела перед собой старую, уже не существующую дорогу: серо-белые разъезженные колеи из плотно спрессованного ракушечного песка и полоску травы с подорожником между ними.

— Мне приходят на ум истории о подменах, — сказала я. — Когда тролли похищают у матери ребенка, а в колыбель подкладывают своего. В большинстве таких историй мать делает с тролленком нечто ужасное — прижигает его угольными щипцами или еще как-то мучает, — и тогда, чтобы защитить свое дитя, является мама-тролль и возвращает женщине ее настоящего ребенка. Можно лишь представить себе, какие реальные трагедии скрываются за подобными рассказами. Дети, которые казались при рождении нормальными, проявляли потом явные признаки неполноценности. Сельма Лагерлёф описала гуманный вариант такой истории. В ее рассказе мать старалась по-доброму относиться к злому подкидышу, и когда ее усилия наконец были вознаграждены и ей вернули родного ребенка, стало ясно, что его жизнь все это время зависела от поведения матери. Когда она не выдерживала и поддавала тролленку, далеко в горах мама-тролль лупила ее сынишку, а когда она обходилась с тролленком ласково, троллиха была ласкова с ее малышом.

— Да, когда-то давным-давно я это читал, — сказал Йенс. — Сильный рассказ.

— Мне кажется, удочерение Майи можно рассматривать как такой миф о подмене.

— Ты полагаешь, что, заботясь о Майе, мама старалась воздать любовь Лене, оказавшейся в детском доме? Думаешь, она пыталась изменить прошлое?

— Да. Естественно, это невозможно, но ведь человек все время пытается сделать нечто подобное. Разве мы не стараемся всю взрослую жизнь воссоздавать события детства и юности? Повторять их, улучшать, приукрашивать и шлифовать до тех пор, пока они не начнут отвечать нашим представлениям о морали, счастье и эстетике. Сами мы, конечно, этого не осознаем. Я, например, совершенно не осознавала, что обставляю свою гостиную по образцу комнаты у вас на даче.

— Но, — сказал Йенс, — если ты права и мама, даря любовь другому брошенному ребенку, хотела переделать жизнь Лены, каким же кошмаром для нее было то, что Майя не принимала ее любовь. Она ведь отвергала маму. Ей не хотелось, чтобы ее обнимали и гладили. Мама, вероятно, воспринимала это как своего рода кару.

— А каково ей было, когда у нее пропал и этот ребенок, — добавила я.

Йенс немного помолчал. Я слышала лишь его шаги за спиной. Потом он продолжил:

— Я ведь говорил с мамой об этом в тот раз, когда мы пили шиповниковый чай у нее на кухне. Мы тогда впервые разговаривали об исчезновении Майи. Раньше мы этой темы никогда не касались. Поднимать ее казалось бессмысленным, ведь все было настолько необъяснимо. Одни вопросы и никаких ответов. Но в тот раз мама заговорила об этом сама. Она сказала, что теперь знает, где Майя провела те недели. Я, естественно, очень удивился и спросил: «И где же?» Она все время говорила так разумно и здраво, что я оказался не готов к ее ответу. Она спокойно улыбнулась мне и сказала: «Разве ты сам не догадываешься? Конечно, у Лены».

Я весь похолодел, поскольку сразу понял, что мама все-таки сошла с ума. Я собрался с духом и насколько мог спокойно спросил: «Почему ты так думаешь?» И она ответила: «Из-за пуха у нее в волосах. Помнишь, малюсенькая белая пушинка. Это был привет от Лены». При этом она казалась такой умиротворенной и счастливой, что мне не захотелось ей возражать.

— Должно быть, в ее воспоминаниях о тех днях только тот пух из подушки ассоциировался с чем-то позитивным, — заметила я. — Тот дикий, бунтарский снегопад был ее отчаянным протестом, ее отказом, который она сохранила у себя в душе.

Мы шли по тропинке, и я видела обе дороги, реальную и несуществующую, словно два изображения одновременно. Они то и дело расходились. Маленькая тропинка избирала путь покороче, который был не под силу старой дороге, а иногда ей приходилось идти в обход, огибая появившиеся только недавно кусты.

Я заметила, что они неустанно теснят нас влево. Тропинка не выдерживала давления со стороны леса. Постепенно растительность совсем столкнула ее со старой дороги. Я уловила этот момент. Оцарапавшись о торчащую ветку ежевики, я сделала шаг влево. В следующий раз, когда показались ветки ежевики, я отшагнула заблаговременно. Дальше я уже так и пошла по траве, слева от тропинки.

— Там, наверху, болото, где мы ловили лягушат. Помнишь? — спросил Йенс.

Мы открыли калитку и зашли на пастбище. Хотя бы оно еще не целиком заросло. Тут явно паслись лошади, поскольку мы периодически натыкались на лошадиный навоз. Открытый осенний ландшафт, желтеющая трава, низкие каменные заграждения и пылающие кусты шиповника напомнили мне Англию. Если бы не серые горы вокруг, в любой момент можно было бы ждать появления охотников на лошадях.

— Мне не дает покоя еще одно происшествие, — продолжал Йенс. Теперь он шел рядом со мной, и во время рассказа я могла за ним наблюдать. — Дело было весной 1973 года, то есть через год после исчезновения Майи. Папа всю зиму прожил в Гётеборге. Они с мамой тогда еще не развелись. Мы точно не знали, как все сложится в дальнейшем. Вернется ли он к нам с мамой и Майей или останется в Гётеборге. Как бы там ни было, мы поехали с ним повидаться. Наш приезд был его идеей. Принимать нас дома он не хотел — мы, собственно, даже не знали, где он живет, он нам этого не сообщал, — а предложил пойти вместе поесть. Он собирался угостить нас ужином в китайском ресторане. Мы не виделись с отцом с тех пор, как он осенью уехал от нас, только разговаривали по телефону.

Все не задалось с самого начала. Мы никак не могли найти нужный ресторан. Папа описал дорогу очень приблизительно, сказав, что это совсем рядом с Авеню и там любой скажет, как дойти до ресторана «Минг». Тем не менее, кого бы мы ни спрашивали, никто этого ресторана не знал, и к тому времени, когда мы, наконец, его отыскали, папа прождал уже больше получаса и успел прилично набраться саке. За ужином они с мамой поругались. Папа был пьян и громко кричал, а мама плакала. Я увел Майю к аквариуму, и мы стали кормить рыбок рисом и кусочками «утки по-пекински». Китайцы делали вид, что ничего не происходит, неслышно ходили вокруг, подбирали осколки рюмки, которую папу угораздило уронить на пол, кланялись и улыбались. Мы были единственными посетителями. Когда папа стал расплачиваться, у него не хватило денег, и маме пришлось добавить.

Когда мы с распрощались с отцом и отправились обратно на вокзал, по пути нам попалась маленькая галерея. Она находилась в подвале, и мы бы ни за что не обратили на нее внимания, если бы не Майя, которая внезапно остановилась перед окном и отказалась идти дальше. Что-то там, внутри, ее заинтересовало. До отправления нашего поезда оставалось еще много времени — мы не рассчитывали, что свидание с отцом оборвется так резко, — и мама предложила зайти.

Выставка оказалась очень странной. Там были различные предметы, сделанные преимущественно из природных материалов. Я помню череп косули в капюшоне из фольги и с обвитыми пухом рогами. Птичьи домики, заполненные шариками репейника и осиными гнездами. Клетку из веток, в которой висело оторванное птичье крыло, и другую клетку с позолоченным яйцом. Большой рыбий скелет, одетый в плащ из травы, переплетенной с серебряными нитями.

Все это вполне могло бы оказаться творчеством какого-нибудь примитивного племени, если бы не вкрапления золотой и серебряной краски и фольги, которые ассоциировались у меня с веком космоса.

Мама пришла в восхищение, и мы поинтересовались, кто все это сделал. Хозяйка галереи сказала, что художницу зовут Кристина Линдэнг. Мама спросила, есть ли о ней какая-нибудь информация. Хозяйка указала на стол в последнем зале.

На столе стояла большая фотография в рамке. На ней была изображена молодая девушка с длинными, расчесанными на прямой пробор волосами и большими, серьезными глазами. Рядом с фотографией горела свеча. Это походило на алтарь. Еще на столе лежала гора буклетов. В них не перечислялись, как это бывает обычно, художественные школы, стипендии и выставки, а содержались лишь скупые сведения об имени художницы, годе ее рождения и месте проживания. Кроме того, имелась совершенно невероятная информация: в ноябре 1972 года художница исчезла, и, скорее всего, ее уже нет в живых.