Чтение онлайн

А в июне того же года грянула Полтавская битва! Шведы были разбиты наголову Они потеряли 9 тысяч человек убитыми, более 18 тысяч сдались в плен, и это при том, что потери русских составили около полутора тысяч человек. Карл XII вместе с предателем Мазепой бежали на территорию Османской империи. Преследовать их Петр I не стал: побежденный враг для него уже не был врагом, а всего лишь частным лицом без армии.

В Стамбуле всполошились! Это тут же отметил Толстой и отправил канцлеру Головкину срочную депешу. «Не изволь удивляться, что я прежде, когда король шведский был в великой силе, доносил о миролюбии Порты, а теперь, когда шведы разбиты, сомневаюсь. Турки не верят, чтоб Его Величество не начал войны, когда будет от других войн свободен».

А потом случилась беда. То ли у Толстого закончились песцы и соболя, то ли кто-то его информаторам заплатил больше, но в ноябре 1710 года Турция объявила войну России. Толстой об этом узнал с опозданием и не успел ни известить царя, ни сбежать из города. Как тогда было принято, его немедленно арестовали, бросили в ветхую колымагу и под улюлюканье толпы отвезли в тюрьму Едикуле. Дом и имущество, само собой, разграбили, а людей из свиты посла заперли в сарае.

В тюрьме графу Толстому пришлось не сладко. «Меня привезли в Семибашенную фортецию, — писал он несколько позже, — посадили прежде под башню в глубокую земляную темницу, зело мрачную и смрадную». А потом его начали таскать на допросы. Требовали от него лишь одного: назвать имена тех приближенных к султану людей, которым он давал взятки. Толстой только посмеивался и говорил, что всех просто не упомнить. Стали угрожать пытками. Но Толстой, перекрестясь, ронял, что он, мол, человек старый, свое пожил, сладкого и горького попил, пора и перед Богом предстать, так что если его, православного христианина, иноверцы забьют насмерть, на тот свет он попадет как мученик за веру.

Туркам были нужны имена агентов Толстого, а не православный мученик, поэтому пытать его не стали, но от внешнего мира изолировали напрочь. Сотрудников его посольства к этому времени освободили, но глаз с них не спускали и навещать графа не разрешали. И все же Петр Андреевич турецких тюремщиков переиграл. В те годы молдавский господарь Кантемир имел в Стамбуле своего посла, который тайно присягнул на верность русскому царю. Его-то Толстой и попросил пригласить в тюрьму, дабы известить о чисто дипломатических нюансах в отношениях России и Молдавии. Посла в тюрьму пустили, а передать с ним записку на волю было делом техники. Больше того, оказалось, что молдавский посол в курсе военных планов Турции: он рассказывал об этом Толстому, тот составлял по этому поводу зашифрованные послания, молдаванин выносил их на волю и передавал доверенному лицу графа, который отправлял их в Петербург.

Такого еще не было ни в истории разведки, ни в истории дипломатии! Два года провел Толстой в турецкой тюрьме, и все это время Петр I регулярно получал от него послания о турецких планах. Когда наконец был подписан русско-турецкий мирный договор, Толстого отпустили на волю. Петр I встретил его как родного и вручил редчайшую по тем временам награду: свой собственный портрет, украшенный бесчисленным количеством бриллиантов.

А несколько позже самодержец всероссийский доверил Толстому такую тайну и дал такое щекотливое поручение, что многие историки до сих пор ломают голову над тем, хвалить графа за блестяще выполненное задание или хаять. Ведь скажись он тогда больным и откажись от поездки в Вену, история послепетровской России была бы совсем другой: не восседали бы на троне бабы, не бесчинствовали бы их любовники-фавориты, не пресекся бы род Романовых и, как знать, не дожили бы мы и до февраля, а потом и октября 1917-го.

Все дело в том, что Петр I и его сын Алексей терпеть не могли друг друга. Детство Алексея прошло в покоях его матери Евдокии Лопухиной — женщины безыскусной, набожной, не признающей нового стиля жизни, насаждаемого ее мужем. Царевич рос приверженцем старинной московской жизни, ненавидел «еретиков-иноземцев», порицал реформы и, что совершенно противоестественно, люто ненавидел отца. Когда мальчику исполнилось девять лет и у отца нашлось наконец время, чтобы как следует с ним поговорить, Петр I с ужасом обнаружил, что его наследник ничего, кроме молитв, не знает, читает и пишет с трудом и, конечно же, понятия не имеет о географии, истории или фортификации.

«И этому дурню оставлять престол?! — схватился за голову Петр Алексеевич. — Да он же все мои дела загубит! Ну нет, этому не бывать. Я из тебя, мамкин сынок, человека сделаю!»

В тот же день он приставил к сыну ученого немца барона Гюйсена с наказом учить Алексея Петровича иностранным языкам, истории, географии, фортификации, навигации, верховой езде и непременно танцам. Царевичу все это было до глубины души противно, от уроков он под разными предлогами отлынивал, предпочитая беседы с попами и чернецами. Отец все понял: отрока надо было оторвать от нянек, мамок, попов и монахов и погрузить в другую среду. В 1709 году Петр I отправил сына за границу. Отец наказывал учиться, однако что в Дрездене, что в других городах Алексей от учебы увиливал, откровенно валял дурака и бражничал.

А тут еще пришел приказ жениться. Отец отписал, что невесту ему подобрали знатную, принцессу Шарлотту Вольфенбюттельскую, так что будь, сын, счастлив. Какое там счастье?! «Вот навязали мне на шею жену-чертовку, — жаловался он друзьям. — Как к ней не приду, все сердитует, не хочет со мной говорить».

Вернувшись в Петербург, Алексей, если так можно выразиться, сошел с рельсов окончательно. Мачеху, будущую императрицу Екатерину I, он ненавидел так люто, что отказывался с ней общаться. А об отце говорил совершенно непотребно: «Не токмо дела воинские, и прочие отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела». При этом во время встреч с отцом Алексей так пугался, что начинал заикаться и не мог говорить. А когда Петр I поинтересовался успехами сына в черчении и назначил ему что-то вроде экзамена, Алексей прострелил себе руку. Калекой он не стал, но точку в отношениях с отцом поставил жирную!

С горечью великой, а может, и со слезами Петр Алексеевич засел за письмо к сыну. Оно вошло в историю под названием «Объявление сыну моему». Напомнив Алексею о том, сколько он с ним возился, пытаясь наставить на путь истинный и сделать достойным продолжателем своих великих дел, Петр I пишет, что, как оказалось, все это даром и толку, судя по всему, из него не получится. «А потому, — пишет Петр I, — видя, что ничем не могу склонить тебя к добру, избрал я за благо написать сей последний тестамент (завещание), в котором извещаю, что ежели не исправишься и не возьмешься за ум, наследства я тебя лишу и удалю, яко уд гангренный. И не мни себе, что один ты у меня сын и что сие пишу тебе в устрастку. Воистину, богом клянусь, исполню! Ибо я за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то как же могу тебя непотребного пожалеть? Лучше будь чужой добрый, нежели свой непотребный».

Размышлял наследник недолго. Получив это письмо, он тут же написал ответное, в котором заявил, что отказывается от престола. Но Петр Алексеевич предложил одно из двух: либо остаться наследником, либо постричься в монахи. Петр I был горяч, но отходчив, поэтому, дав сыну полгода на размышление, уехал за границу.

Антипатия Алексея была так велика, что, наплевав на престол, на реформы и на всю Россию, прихватив девицу Ефросинью, он бежал в Вену. Узнав об этом побеге, Петр I пришел в неистовство! Он потребовал выдачи Алексея, он угрожал войной, но австрийский император пропустил эти угрозы мимо ушей. И тогда Петр Алексеевич вспомнил о хитромудром графе Толстом. Пригласив его к себе и дав неограниченные полномочия, царь поручил ему любой ценой заманить наследника в пределы России и доставить в Петербург. При этом ни один волос не должен упасть с его головы: Петр I был убежден, что без помощников и посредников тут не обошлось и что в Петербурге осталось немало сторонников Алексея, а это значит, противников новой России.

— Если он назовет имена и искренне раскается, я этого недоумка прощу, — сказал в заключение Петр I. — Все-таки родная кровь, с порчинкой, но своя.

— Расстараюсь, Петр Алексеевич, — поклонился Толстой. — Но понадобятся средства. Без «дачи» в этом деле не обойтись.

— Это — само собой. Сколько надо, столько и бери, казна не оскудеет. Но ты все-таки напирай на то, что Алексей — законный наследник российского престола и Вене будет выгодно со временем иметь на нашем троне человека, который симпатизирует Австрии и в случае опасности бежит в ее пределы.

— Именно так я собираюсь действовать, — снова поклонился Толстой. — А если эти слова подкрепить хорошей «дачей», то они будут не только услышаны, но и поняты.

Так оно и случилось… Одних придворных австрийцев он подкупил, других убедил, но, самое главное, уговорил Алексея и его девицу добровольно сесть в карету и отправиться в Петербург. Дальнейшее — хорошо известно. 3 февраля 1718 года в присутствии членов Сената и Синода Алексей Петрович подписал отречение от престола. Отец обещал ему полное прощение, если тот чистосердечно во всем признается и назовет лиц, по совету которых и при помощи которых он бежал. Царевич не стал таиться и назвал имена нескольких вельмож. Их тут же схватили, вздернули на дыбу — и те признались, что существовал заговор, во главе которого стоял Алексей. И царевич, и его сторонники ждали того часа, когда он взойдет на трон: тогда они уничтожат всех любимцев Петра I, столицу вернут в Москву, всех иностранцев выгонят вон. А наиболее нетерпеливые хотели, не дожидаясь кончины Петра I, уже сейчас поднять против него войска и свергнуть с трона. Самой ярой сторонницей этого варианта была мать царевича Евдокия Лопухина.