Чтение онлайн

— Однажды, когда я был в кабинете Рычагова, ему позвонил товарищ Сталин, — рассказывал Ванников. — Выслушав Сталина, Рычагов швырнул трубку и начал ругать его площадной бранью за вмешательство вождя в сугубо технические вопросы. «Такое повседневное вмешательство только дезорганизует управление, — кричал Рычагов, — и подрывает мой авторитет как начальника ВВС. Мне это надоело, пусть садится здесь и сам командует». И опять площадно ругался.

В другой раз, когда ему попало на совещании в ЦК, Рычагов снова площадно ругал товарища Сталина и говорил: «Я заставлю его относиться ко мне как следует. И вообще, такое отношение ко мне ни к чему хорошему не приведет».

Как в воду смотрел генерал Рычагов — ни к чему хорошему его близость к вождю не привела. Но некоторое время старые симпатии Сталина давали себя знать: на допросах его не били, не говорили, что он японский шпион и вступил в сговор с Герингом. Да и следователь попался какой-то странный, худенький, лысенький, в роговых очочках, к тому же все время нырял в груду книг, которыми был завален его стол.

— Вот ведь незадача, — досадовал он, — сколько не ищу, никак не могу найти автора мудрейшего изречения: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

— Может, кто-нибудь из древних греков — Гомер, Сократ или Геродот? — подсказал Рычагов

— Едва ли… Хотя чем Зевс не шутит, — обнажил он в делано дружелюбной улыбке два ряда стальных зубов. — А, кстати говоря, вы согласны с этим изречением? Вы бы изменили мнение о хорошо знакомом человеке, если бы узнали, что среди его друзей есть жулики, предатели и враги народа?

— Конечно, — не задумываясь, ответил Рычагов. — Я бы не только изменил свое мнение, но и прервал бы с ним какие-либо отношения… И сообщил бы куда следует, — вспомнив, где он находится, после паузы добавил Рычагов.

— А если такой человек что есть мочи вас нахваливает, на каждом углу воспевает ваши подвиги, да еще не устно, а письменно — в газетах, книгах и журналах, тогда бы сообщили куда следует?

— Я хорошо знаю, что если тебя хвалит враг, значит, он считает тебя своим, значит, где-то, в чем-то ты допустил серьезную ошибку, значит, ты стал на скользкий путь, который может привести тебя в стан врагов.

— Красиво говорите, — изобразил нечто вроде аплодисментов следователь. — А вот на деле… Вы с Кольцовым знакомы? — резко изменил тему следователь.

— Знаком… То есть был знаком, пока его не… — замялся Рычагов.

— Договаривайте, договаривайте… Вы хотите сказать, пока его не арестовали и не приговорили к расстрелу как немецкого и французского шпиона и врага народа? А его «Испанский дневник» вы читали, ведь он был издан баснословным тиражом?

— Честно говоря, нет. То полеты, то испытания новых машин, то поиски причин аварий, — развел руками Рычагов.

— Ничего, это дело поправимое. Вот одно из изданий «Испанского дневника». Я тут заложил пару страничек, так что, если не затруднит, почитайте вслух.

— Пожалуйста, — пожал плечами Рычагов, — вслух так вслух.

«Не такими уж огромными оказались ящики с якобы французской мебелью, которые мулы через территорию Андорры дотащили до испанской границы, где эту “мебель” ждали грузовики. А через три дня в воздух поднялись тридцать первоклассных истребителей И-15. В Советском Союзе их называли “чайками”, а в Испании “чатос”, то есть “курносые”: из-за большого радиатора они и в самом деле выглядели как задиристые курносые мальчишки.

Возглавлял эту группу Пабло Паланкар, который по-испански знал не более десятка слов, но в воздухе вел себя как потомственный тореро. Никогда не забуду один воздушный бой, свидетелем которого я стал.

Накануне нас всю ночь бомбили “юнкерсы”, они бесновались с одиннадцати вечера до пяти утра. Больше всего досталось госпиталям. Беспрерывно дрожали стены, звенели разбитые стекла, истерически кричали раненые. Лазарет, размещенный в отеле “Палас”, превратился в кровавый сумасшедший дом.

На рассвете бомбежки стихли, видимо, нужно было заправить самолеты и подвесить новые бомбы. Но вот из-за фашистского воронья небо снова стало черным. Завыли сирены, и люди помчались в переделанные под бомбоубежища подвалы, которые зачастую превращались в братские могилы.

И вдруг — я глазам не поверил, люди остановились и, задрав головы, устремили глаза в небо. Когда я посмотрел вверх, то чуть не зааплодировал: откуда-то сверху на обнаглевшие от безнаказанности “юнкерсы” навалилось два десятка “курносых”. Они врезались в сомкнутый строй бомбардировщиков, пять тут же подожгли, а остальные заметались, не понимая, что за истребители их атакуют.

А мадридцы с нескрываемым восторгом наблюдали за акробатическими фигурами высшего пилотажа, за боевыми разворотами и, как в неистовую мелодию фламенко, вслушивались в гул и стрекот пулеметных очередей. Десять “юнкерсов” загнали тогда истребители в землю!

Но вот на одного из “курносых” навалилась целая стая “хейнкелей”. Судя по всему, у пилота “чатоса” закончились патроны — его пулемет молчал. Он сделал боевой разворот и попытался пойти на таран, но ему хвост зашел один из фашистских истребителей и срезал храброго “чатоса”.

Толпа ахнула! Но как же она взорвалась от радости, когда раскрылся парашют, и летчик приземлился прямо на бульваре. Его тут же подхватили на руки и понесли к автомобилю. А еще не остывший от боя Пабло Паланкар — так звали героя, смущенно улыбаясь, говорил, что не сделал ничего особенного, что ему очень жаль своего сожженного самолета и что впредь он будет сражаться так, чтобы за сбитые фашистские самолеты не надо было платить республиканскими.

Об этом подвиге написал не только я, но и все мадридские газеты. Паланкара объявили национальным героем, с ним хотели встретиться активисты и особенно активистки общественных организаций, но найти его так и не смогли. И это немудрено, так как никакого Пабло Паланкара не существовало, а был молодой советский летчик Павел Рычагов».

— Ну, что скажете? — отбирая книгу, поинтересовался следователь.

— Скажу, что об этой публикации ничего не знал, а то бы кое-что попросил исправить. Воздушный бой он описал неправильно. Мы не врезались в сомкнутый строй бомбардировщиков, это было глупо — обломали бы себе крылья. Мы поступили иначе: два звена обошли «юнкерсы» справа и слева, а третье навалилось сверху. А в остальном? В остальном все так и было, тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить.

— И это очень плохо! — поднял указующий перст следователь. — Ведь вы же сами пять минут назад признали, что если тебя хвалит враг, то это значит, что ты ступил на скользкий путь, который может привести тебя в стан врагов. Вот и привел!

На этом первый допрос был окончен, и Рычагова отдали в руки заплечных дел мастеров. Если на первом допросе обвинение в антисоветской деятельности и измене Родине Рычагов отрицал, то через три дня заявил:

— Я решил рассказать следствию все о своих преступлениях.