Чтение онлайн

Он громко рассмеялся, а затем кивнул на статую Эхо.

– Видите эту милую маленькую нимфу? Я создал ее за два месяца, зимой 1859 года. В тот год было очень холодно – ничего не оставалось, как только запереться дома и проказничать.

– Я этого не помню, – заметила я, захлопав ресницами. – Меня тогда еще не было на свете.

– Какая жестокость! – проворчал он, а потом нагнулся вперед и похлопал меня по руке.

– Не отстраняйтесь, дитя мое. Теперь я могу только держать девушек за руки, но это мне очень помогает.

Он взял мои руки в свои и развернул их, внимательно осматривая мои ладони.

– Вы работаете этими руками.

– Изучение бабочек – довольно суровое занятие.

– Как и искусство, – заметил он, продолжая сжимать мои ладони в своих морщинистых руках.

Он вновь кивнул в сторону Эхо.

– Когда я создавал ее, то знал: для этой прелестной вещицы нужна особенная оправа. Сперва я не представлял, как можно это осуществить, потому что задал себе невозможную задачу – поместить мою маленькую Эхо в комнату, где действительно было бы эхо. Я годами возил ее туда-сюда, пока не оказался как-то в соборе святого Павла с жалобами на Бога. И вот тогда-то я и придумал ее – галерею шепота, – сказал он, обведя широким жестом окружавший нас круглый зал. – Теперь я слышу многое, что не предназначается для моих ушей, – признался он. Он поднял свои изуродованные руки, чтобы я могла их рассмотреть. – Я уже не в состоянии творить, так что приходится заниматься другими вещами, в основном сплетничать и совать нос не в свое дело.

Я пожала плечами.

– В бесписьменных обществах сплетни – единственный способ передачи важных новостей и информации.

– Эти все практически не владеют письменностью, – сказал он. – Но все они мои маленькие овечки, и пастух их нежно любит.

– Я была рада познакомиться с вашей свояченицей сегодня, – сказала я ему.

Он загадочно на меня посмотрел.

– Вы действительно были рады? Ладно, не отвечайте. Из вежливости вы можете и солгать.

– Она мне понравилась, – искренне ответила я.

– И неудивительно. Оттилию легко полюбить. Я думаю о женщинах как о базовых элементах, мисс Спидвелл. Их компания мне необходима как воздух, и я неплохо в них разбираюсь. Некоторые женщины – огонь, другие – земля, а Оттилия – вода, спокойная и вездесущая.

Своими скрюченными руками он указал мне на картину, висевшую под лестницей.

– Я писал ее один раз. Идите и взгляните. Как вам кажется, удалось мне передать сходство?

Я встала и пошла к маленькой нише под лестницей. Картина была плохо освещена, и казалось, что тени, танцующие на ней, поминутно меняют ее настроение. Она то озарялась таинственным светом, то погружалась во тьму. Одно в ней не менялось – восторженное выражение лица изображенной фигуры. Если бы Фредерик Хэвлок не сказал мне, что это Оттилия Рамсфорт, я ни за что ее не узналабы. На ней было свободное платье из какой-то темной материи, распущенные волосы рассыпались по плечам. Голова откинута назад, глаза широко распахнуты от чего-то, видного только ей, губы приоткрыты, будто во время вздоха. Одна рука изящно лежит на коленях, в складках платья, другая нащупывает золотую стрелу, пронзившую ее прямо в сердце. Все это в целом создавало впечатление запретного наслаждения, острейшего удовольствия – столь прекрасного и мимолетного ощущения, которое здесь было поймано и запечатлено навеки.

Я вернулась на свое место у края фонтана.

– Что вы об этом думаете? – спросил он, внимательно глядя на меня.

– Сложно сказать. Она напомнила мне моих бабочек, чья красота длится так недолго. Вы будто накололи ее на булавку и выставили на всеобщее обозрение, как я могла бы насадить одну из своих прекрасных бабочек.

Он одобрительно кивнул.

– Да, да. В этом суть живописи, дитя мое. Поймать что-то быстро проходящее и волшебным образом сделать его вечным. Это и есть дар художника.

Я вновь взглянула на картину.

– Еще, вероятно, талант художника в том, чтобы увидеть то, что не видят другие. Я и вообразить себе не могла, что миссис Рамсфорт может выглядеть так… так…

– Именно. Меня вдохновлял Бернини – его скульптура святой Терезы в момент сильнейшего исступления, когда ее сердце пронзило божественное копье. Это было очень сильным решением для юного художника. Я бы никогда не увидел в ней сходства с Оттилией, если бы однажды не поймал ее взгляда. Она была только что обручена с Майлзом Рамсфортом. Понимаете, они знали друг друга с детства. Это была хорошая партия. Имущество Тройонов наследовалось только по мужской линии, а потому ни моя жена, ни ее сестра не могли наследовать землю, но все остальное состояние перешло прямо в Литтлдаун, резиденцию Рамсфортов. В свое время это был блестящий дом, и Майлзу были необходимы деньги Тройонов, чтобы его перестроить. И еще ему нужен был кто-то спокойный и уравновешенный, чтобы сдерживать его. Оттилия казалась идеальным вариантом. Мы с Августой думали, что она станет морозцем для его огня.

– И она стала? – спросила я.

Он скривил губы.

– Не вполне так, как я ожидал. Во время праздника, на котором объявили об их помолвке, они ненадолго ускользнули, чтобы подарить друг другу несколько поцелуев в саду. Потом Майлзу пришлось от нас уйти, и я заметил, как она смотрела на него в тот момент. Тогда я и увидел сходство со святой Терезой – мученицей, только что узревшей ожидающие ее небеса. И понял, что должен ее написать.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания, но вскоре я рискнула задать вопрос.

– Ей сейчас, должно быть, очень тяжело.

Он кивнул.

– Да, она хорошо держится, но думаю, что, когда все это закончится и она отправится жить в Грецию, там-то и случится ужасающий крах. Хотел бы я сказать, что Майлз Рамсфорт достоин того горя, которое она будет переживать из-за него, но не хочу оскорблять вас ложью. Это полностью сломает ее жизнь и станет еще одним трупом на его совести, – горько закончил он.

– А вам он не дорог?

Он покачал головой, тряхнув гривой волос.

– Я скорее готов подпалить себе бороду, чем провести час в беседе с этим типом, – сказал он мне. – Когда-то мы были приятелями, но я устал от него и его манер. В жизни не встречал более ребячливого взрослого мужчину. Его энтузиазм страшно утомителен, и он оптимистичен до глупости, к тому же всегда перескакивает с одного проекта на другой. Даже для Кандида[9] это было бы слишком. Ему нравится быть в центре всеобщего внимания, он непоседлив, как бойкий малыш.

Я могла только заметить, что стремление оказаться в свете рампы было у него общим со свояком, поэтому просто промолчала. Выражение лица Фредерика Хэвлока стало более резким.

– Вы были знакомы с Артемизией?

– Не имела этого удовольствия. Но сегодня вечером я видела ее работы. Какая горькая утрата.

– Она была гением, – просто сказал он. – Но еще не знала об этом. Нет смысла раньше времени говорить им, на что они способны. Если они талантливы, то могут испортиться, стараясь быстро добиться успеха. А если особых талантов нет, то упадут духом, а на самом деле может быть так, что они все же способны на одну по-настоящему стоящую работу.

Для старого повесы это была на удивление проницательная речь. И я взглянула на него новыми глазами.

– Должно быть, вы прекрасный ментор.

– Ментор! Вы знакомы с греческой историей, дитя?

– Когда Одиссей отправился на Троянскую войну, он поручил заботу о своем сыне Телемахе своему другу Ментору, который и руководил мальчиком хорошо и мудро, – припомнила я.

– И, несомненно, к тому же постоянно крутился у Пенелопиной юбки, – закончил он.

– Несомненно, – с улыбкой согласилась я.

Он посмотрел на меня из-под густых бровей.

– Когда становишься таким же старым, как я сейчас, бывает забавно шокировать людей, но вас, кажется сложно чем-то взволновать. Буду называть вас «невозмутимая мисс Спидвелл».