Чтение онлайн

Интересно, страдает ли Гарри Портер от язвы? Возможно, и нет. Какие могут быть стрессы – сиди себе в будке с кондиционером, сверяй фамилии со списком и одновременно смотри по портативному телевизору матчи «Доджеров». Трудовая деятельность Портера на студии «Бэрон» (его принимал на работу еще отец Джошуа, Уолтер Бэрон) началась сорок пять лет назад – спустя десять лет после ее основания.

Применяя тактику «баронов» – предводителей пиратов с Восточного побережья, – Уолтер голыми руками справился с шайкой конкурентов и в кратчайший срок превратил новое предприятие в одно из крупнейших и самых прибыльных в Америке и во всем мире.

«Это было не так-то легко», – пробормотал Джошуа себе под нос. Держа курс на возвышавшиеся над Лос-Анджелесом зеленые холмы, он вернулся мыслями к тяжелым сороковым. Студия отдала фронту чуть ли не всех ведущих сотрудников, но стойко продолжала выпускать военные фильмы о Бонде. Тем не менее возмутители спокойствия из Гильдии киноактеров догорлопанились до того, что зарплата стала съедать прибыли. Потом – словно не было других проблем – в сорок шестом году английский фильм («Генри V» в постановке Оливье) был выдвинут на соискание премии Академии киноискусств – так называемого «Оскара». Благодаря чему в моду вошло все английское: манера игры, костюмы, постановочные приемы, даже акцент. Еще немного – и награды посыпались на французские и итальянские ленты. После того как в сорок седьмом году «Оскар» достался сразу четырем зарубежным лентам, американские компании чуть кондрашка не хватила.

Триумфальное шествие импортных фильмов по Америке таило в себе огромную угрозу. Поэтому в сорок восьмом году главы шести ведущих компаний – «Уорнер бразерс», «Парамаунт», «Эм-джи-эм», «XX век-Фокс», «Эр-ка-о» и «Бэрон» – впервые со времен кризиса тридцатых годов объединили свои усилия и проголосовали за прекращение взносов в фонд Академии киноискусств.

Вот тогда-то, в смутные времена, у Уолтера и родился грандиозный план – как удержать компанию на плаву. Он уговорил сына приволокнуться за дочерью Йенса Элдринга – по происхождению норвежца, по воспитанию жителя Сан-Франциско, владельца процветающей судостроительной компании и крупного финансиста. Ведя приятную жизнь плейбоя, наследный принц студии, Джошуа Бэрон, не горел желанием жениться, и уж во всяком случае вряд ли добровольно остановил бы свой выбор на Сайни Элдринг.

Будучи в тридцать лет не замужем, Сайни отличалась высоким ростом, болезненной худобой и острым язычком, отпугнувшим не одного соискателя. Но Джошуа не был пылким Ромео, которого легко сбить с толку; к тому же у него была цель: во что бы то ни стало спасти студию.

Спустя две недели после первого свидания он сделал предложение, присовокупив к нему великолепную бриллиантовую брошь в платиновой оправе от Картье, оплаченную по статье расходов на рекламу.

Как оказалось, Уолтеру и Джошуа незачем было трогать драгоценный капитал. Сайни, образец практичности, отдавала себе отчет в том, что человек, сидевший напротив нее за столиком с зажженными свечами, – ее последний шанс избежать участи старой девы, покровительницы многочисленных племянников и племянниц. Она попросила его подождать до утра – и приняла предложение.

Внимая обмену клятвами между Джошуа Бэроном и тощей, в свадебном платье от Диора, невестой, большинство гостей понимало, что присутствует не столько на бракосочетании, сколько при слиянии двух крупных капиталов. Во время роскошного приема в банкетном зале отеля «Билтмор» Йенс Элдринг то и дело облегченно вздыхал: наконец-то он сбыл дочь с рук. По такому случаю он вручил новоявленному зятю чек на десять миллионов долларов – и вырвал компанию «Бэрон» из хищных челюстей банкротства.

И теперь, почти тридцать лет спустя, ведя свой спортивный автомобиль по серпантину Каньон-Драйв, Джошуа не мог не желать, чтобы нынешний кризис был преодолен с такой же легкостью.

Искрился «баккара». [4] Сверкали лимузины. Ароматы духов – цветочные, пряные, такие же экзотичные и наделенные индивидуальностью, как надушившиеся ими женщины, – смешивались с табачным дымом и сладковатым запахом ландышей. Сад, в мягком свете фонарей, благоухал цветами: алые бугенвилии соперничали с ярко-оранжевой жимолостью, а кремовые гибискусы выгодно оттеняли цветы более ярких оттенков. Под полосатым тентом пышные букеты весенних цветов в хрустальных вазах исторгали из груди гостей восторженные междометия. По единодушному признанию, Дэвид Томпсон превзошел себя.

Длинный, застланный камчатным полотном стол был уставлен богато инкрустированными серебряными подносами. Хрустальные фужеры переливались тысячами радуг. Стол ломился от разнообразных закусок; каждое блюдо являло собой шедевр в жанре натюрморта.

На тарелках из копенгагенского королевского фарфора с золотым ободком красовались розовые ломтики баранины с кресс-салатом. Нежнейшее мясо косуль утопало в листьях шпината. Здесь также были сандвичи из сдобы с кружочками копченого угря, нарезанная квадратными ломтиками осетрина под черной иранской икрой и тосты по-итальянски с наперченным паштетом.

На дальнем конце стола притягивали взор сладкие блюда: слоеные пирожные с пропитанным коньяком кремом; торт с лесными орехами; меренги, склеенные вместе при помощи сливочного крема и украшенные завитушками из швейцарского шоколада. Шампанское лилось рекой: загорелые молодые люди в темной форменной одежде моментально наполняли фужеры в форме тюльпанов.

В роскошной, обитой шелком музыкальной комнате струнный квартет из Голливудского симфонического оркестра услаждал слух гостей (не мешая вести приглушенную беседу) сложными пассажами музыки в стиле барокко. А снаружи прозрачный ночной воздух сотрясал рок.

Гости, так же как убранство и угощение, несли на себе печать изысканности. Мужчины были в простых, но дорогих костюмах; наряды женщин – от Норелла, Халстона, Ива Сен-Лорана и Дживенчи – отличались такой же дороговизной, но гораздо большей вычурностью. Разговор, как всегда, сводился к профессии.

Несчастные американцы, вынужденные жить за пределами кинематографического королевства, передавали из уст в уста последние новости о том, что это ЦРУ организовало в прошлом месяце подслушивание штаб-квартиры Демократической партии в отеле «Уотергейт»; на дружеских коктейлях обсуждали, правда ли, что Марта Митчелл сошла с ума; и решительно все, от Сиэтла до Сарасоты, гадали, сколько времени понадобится Джорджу Мак-Говерну, чтобы выбросить Томаса Иглтона из списков кандидатов в вице-президенты – коль скоро в печать просочились слухи о его помещении в психлечебницу. Долгое жаркое лето 1972 года оказалось как никогда щедрым на события и интриги, но в этом избранном кругу ничто не имело значения, кроме кинематографа. Обзаведясь подходящей ракетой-носителем, можно было в мгновение ока взмыть в небеса, стать звездой на голливудском небосклоне. И наоборот, один неверный шаг – и менеджеры забудут ваше имя, метрдотель «Чейзена» усадит за ваш столик других посетителей, а продюсеры, которые еще вчера ползали на брюхе, чтобы заключить с вами контракт, будут слишком заняты, чтобы подойти к телефону.

Этот мир не мог бы существовать без атмосферы борьбы и соперничества. Ставкой в игре были власть и могущество. А игровой площадкой – такие вечеринки, как эта.

– Поверь, дорогуша, стоит разок взглянуть – и ты будешь умолять его сняться в твоем фильме. Это белокурый Аль Пачино.

– Кэрол Линли, только брюнет…

– Молодой Питер О'Тул…

– Рослая Ширли Мак-Лейн…

– Рок Хадсон, только пониже…

С течением лет менялись имена, но игра оставалась прежней.

Проработав возле бассейна с полчаса, Мэтью вновь увидел ту девушку. Вернее, услышал. Ансамбль «Экспресс самоубийц» сделал перерыв, и во внезапно наступившей тишине отчетливо прозвенел женский смех. Мэтью оглянулся и увидел ее в обществе двух актеров – очевидно, один сказал что-то очень смешное.

Сначала Мэтью не узнал это чудное видение в греческой тунике из белого шелка, с волнистыми, отливающими серебром волосами. Но потом поймал на себе взгляд спокойных серых глаз и понял, что эта сирена с лицом боттичеллиевского ангела никак не могла быть секретаршей. Он приподнял бровь в знак признания своей ошибки. Она чуть заметно улыбнулась.