Чтение онлайн

Через час Пьер де Клавери сидел в моем кабинете. Лет сорок, большие очки, темно-синий костюм, белая рубашка, темно-красный галстук – идеальный вид высокопоставленного французского чиновника. Никаких диссонансов. Он пришел встретиться с Сандрой, чтобы представить ей проекты сохранения Версаля за счет меценатов. Говорит по-английски медленно, но неплохо, и совершенно не смущается из-за того, что находится в кабинете самого могущественного благотворителя в мире.

– Месье де Клавери, у меня есть полчаса.

Твой старый трюк, чтобы не дать совещаниям затянуться…

Клавери достал из дипломата фотографии и документы, которые доказывали подлинность этого сундучка. Едва ли больше обувной коробки, выполнен между 1685 и 1690 годами, мастер Андре Шарль Буль, с самого начал предназначался для версальского кабинета, в котором Людовик XIV хотел его поставить. Я рассеянно слушал рассказ. Два раза поговорил с Паттмэном по телефону о деле «Балко». В конце пятнадцатой минуты прервал своего собеседника.

– Послушайте, месье де Клавери, поступим проще. Я дам вам восемьсот тысяч долларов… если вы скажете мне, почему колесница Аполлона развернута в другую сторону.

Чиновник замолчал, положил документы на стол. Я ждал, что он сменит тему, вернется опять к своей коробке, что он засмеется. Но нет, Клавери сидел прямо, почти неестественно прямо.

– Колесница в другую сторону… Старая история. Многие историки брались за нее. И обломали о нее зубы, если позволите так выразиться, месье Баретт. Парк не раз перестраивался! – Он слегка улыбнулся, потом продолжил: – Есть только один способ узнать: найти старые, самые первые рисунки Ленотра. Но здесь все тоже не просто…

– Ведь все они уже проанализированы, разве нет? Они во Франции, в Национальной библиотеке или во Французском институте, так?

– Конечно. А вы знаете, что молодой исследователь, Пьер Боннор, нашел еще один план – тысяча шестьсот шестьдесят четвертого года? В хранилищах Национальной библиотеки…

– Да, я видел в его блоге. Он был атрибуирован некому Франсуа де Лапуанту, хотя, видимо, выполнен рукой Ленотра. Но это не начальный план, в нем нет ничего нового про Аполлона.

– Действительно так… Но это открытие доказывает как минимум одну вещь: нельзя исключить, что найдутся более древние – в частных коллекциях, архивах, старых музеях, чердаках… Особенно в Швеции.

В Швеции? На сей раз я замер. Почему в Швеции – непонятно.

– В Музее Стокгольма, – продолжил Клавери, видя мое изумление, – хранится самая большая коллекция рисунков Ленотра в мире. Может, среди них найдется рисунок, имеющий отношение к Аполлону? План части парка? Или там есть человек, который скажет, где надо искать?

– Откуда вы все это знаете?

Чиновник посмотрел на меня почти с вызовом, гордый от того, что может продемонстрировать знание французской истории. Прежде всего американцу.

– Несколько лет назад я работал в Лувре, – ответил он. – Мы обменивались многими произведениями со Стокгольмом. Но рисунки Ленотра остались там. Их не вывозят. Они слишком хрупкие.

– Но почему они там?

– Старая история. Внучатый племянник Ленотра предоставил шведскому архитектору доступ к рисункам мэтра. Он позволил сделать копии и даже вывезти оригиналы.

– Кто ваш человек в Стокгольме?

– Это вопрос на восемьсот тысяч долларов?

Говорил он медленно, а вот думал быстро.

– Вы все поняли совершенно верно, месье де Клавери.

Чиновник стряхнул кончиками пальцев невидимую пылинку с рукава пиджака.

– Страндберг, Катрин Страндберг. Хранительница музея.

На следующий день я распорядился сделать перевод денег для Клавери. И вылетел в Стокгольм.

Эмма вошла в номер несколько разочарованная, если не сказать обескураженная. От общения с Пьером всегда появлялось странное чувство незавершенности. Даже ничего не значащие разговоры, казалось, оставляли ощущение недосказанности. В прошлом, когда они несколько раз завтракали вместе, он ничего о себе не рассказывал. «Считай другом того человека, – говорила мать, – с которым можешь поговорить о том, что болит». С Пьером они никогда не говорили о сокровенном, как и о пустяках. Они, несомненно, могли бы быть друзьями, но он как будто определил между ними зону отчуждения. Конечно, сегодня вечером они стали немного ближе, но невидимая стена так и не исчезла.

Эмма села на кровать и включила компьютер, чтобы отвлечься; пока ноутбук загружался, она приняла душ. Вернулась, набрала пароль, опять отошла почистить зубы. Выйдя из ванной в любимой голубой пижаме, Эмма попыталась подключиться к Интернету. На этот раз, к ее большому изумлению, не появилось никакого сообщения об ошибке. Она набрала адрес сайта своей компании, и он сразу же открылся. Удивительно – все опять работает!

Мир спасен от Big One, неотразимого всемирного вируса! Значит, исследователи обнаружили авторов атаки и нейтрализовали их. Это наверняка было непросто, но специалисты, как видно, добились успеха. Она едва не позвонила Пьеру, чтобы рассказать об этом, но сдержалась.

Эмма поудобнее устроилась на кровати и начала с ответов на письма Брэда. Забавно, какими банальными они казались в этих обстоятельствах. Никаких намеков на разговор перед отъездом. Брэд писал, что работа не очень пострадала от сбоя Интернета, беспокоился об Эмме, с нетерпением ждал новостей. Она написала ему коротенькое письмо с новостями, не больше десяти строчек, и закончила по-французски: «Как я счастлива, что ты есть!» На языке Мольера эта фраза казалась ей весомее, чем на английском. Она не впервые замечала: чувство, выраженное по-французски, казалось не таким поверхностным.

Еще на два срочных сообщения Эмма ответила лаконичным «о'кей». За два предшествующих дня ей пришло порядка двадцати писем. В двадцать раз меньше обычного. Значит, большая часть потерялась из-за сбоя работы Сети. Она уже собиралась закрыть почтовый ящик, как название последнего письма привлекло ее внимание. Тема письма обозначена на английском, отправитель – служба оповещения, на рассылки которой она подписалась.

Будьте осторожны с мелатонином. Погибли пять пассажиров. Эксперты опасаются начала эпидемии.