Чтение онлайн

На Павла предпринимаются облавы, его выслежи­вают. И вот он вновь брошен в тюрьму.

Осень 1926 года. Пламенеют на грядках поздние георгины, потемнели высокие шапки стогов весной ско­шенного сена. Базары пестрят горами красного перца, баклажан, винограда, слив, арбузов, льется медовый запах дынь, яблок, груш. Волнуется, плещет людское море в парках, на улицах.

Жизнь идет. Идет мимо Павла — быстро, стреми­тельно, меряя гигантским шагом время. Он понимал — скоро конец. А он так хотел жить. Не потому, что боялся смерти, нет, а потому, что любил жизнь, хотел хоть не­много пожить для себя, именно для себя. И если бы ему сейчас сказали, что он может уйти от всех и заняться только собою, он бы, пожалуй, согласился. Он слишком устал...

В каменном мешке не хватает воздуха, трудно ды­шать. Едкий пот заливает глаза. Ноги подкашиваются, скользят на цементном полу, липком от его крови. Кру­жится голова. Перед глазами тяжелая дубовая дверь. С тела точно содрана кожа — так болит оно. Запеклись и потрескались губы. Хоть бы один глоток воды. В пу­стыне, наверно, легче.

И вдруг дверь распахнулась. Павел всем обмякшим, обессилевшим телом повалился на пол коридора. Лежал неподвижно минуту, а может, вечность. В лицо плесну­ли водой. Он открыл глаза и увидел перед собою своего палача — генерального директора румынской полиции Войническу, щегольски одетого, уже немолодого челове­ка, с гибким хлыстом в руке; рядом еще кто-то — высо­кий и тоже щеголеватый. От этих людей веяло едва уловимым прохладным запахом духов, похожих здесь, в тюрьме, на дуновение весны. Незнакомец стоял спиной к окну, глядел на Павла, лица его нельзя было разли­чить. Только когда он приказал тюремщику, державше­му ковш с водой, помочь Павлу подняться и перевести в следственную, Павел весь сжался: голос показался знакомым. Кто бы это мог быть?

— Немедленно снимите кандалы и омойте ему раны.

В душе Павел был благодарен незнакомцу за то,

что тот распорядился снять кандалы. Его мучило нетер­пеливое желание узнать — кто же это? И вдруг как мол­нией осветило. Резкий с надвинутым на глаза черепом профиль, острый выбритый до глянца подбородок. Бого­су! Его старый заклятый враг.

— Совсем еще юноша, — сказал Богосу Войническу и тут же задумчиво добавил: — Как глупо он устроил свою жизнь. А ведь талантлив. Оратор... и вот. — Богосу повернулся к Ткаченко. — И вот... Жалкая тень вместо человека. Во имя чего воюют эти безумцы?

Павел встрепенулся.

— Идите, идите, мой друг, — заботливо махнул ру­кой Богосу.

Павла провели в следственную — комнату с низким потолком, оштукатуренными голыми стенами. Маленькое окно, забранное железными прутьями, выходило на тю­ремный двор. В следственной, кроме тяжелого, точно топором сколоченного стола и трех табуреток, никакой другой мебели не было. Сюда вслед за Павлом и тюрем­щиком вошли Войническу и Богосу. По знаку Войниче­ску тюремщик молча удалился. Павла пригласили сесть на табурет. Войническу сел на стол, положил хлыст ря­дом. Богосу остановился у стены, вполоборота к столу— задумчивый и грустный.

Павел ждал. Чего еще хотят от него эти выхоленные, сытые палачи? Кажется, все уже было решено. У Войни­ческу — птичье хищное лицо и узкий лоб, у Богосу — профиль римского патриция. Оба слишком высокие осо­бы, чтобы снизойти до разговора с обыкновенным заклю­ченным. Видимо, он что-то для них значит, если они соб­ственной персоной пожаловали сюда. Павел превосходно знал — часы его сочтены. Завтра утром, а может, уже сегодня все будет кончено. Он не хотел... Все в нем: гла­за, губы, руки, сердце, мозг — все протестовало против смерти. Истерзано пытками тело, но он юн. Юн, каким никогда еще в жизни не чувствовал себя, и радовался этому в себе неукротимому огню; потушить его было нельзя, его можно было только убить, что они, эти двое — Войническу и Богосу — и старались сделать. Птичье лицо Войническу — испитое, синие круги под глазами. Бремя забот давало себя знать. Он устал, он очень устал и надеялся в ближайшие дни отправиться в солнечные края, на берег моря в обществе молодой супруги (три дня тому назад он, шестидесятилетний ста­рик, отпраздновал свадьбу). О, Войническу знал вкус жизни и собирался еще многое взять для себя из ее неистощимой кладовой.

— Как чувствуешь себя, Ткаченко? — спросил он. — Ты, я вижу, плох.

Павел вскинул глаза на директора полиции.

— Да, — продолжал, тот, — глупо растрачиваешь мо­лодость! Для того чтобы мутить воду, ума большого не надо. И тебе пора бы это понять.

— Вы, оказывается, умеете острить, господин поли­цейский,— отозвался Павел.

— Мы всё умеем, у нас сила. Она заставляет пла­кать, смеяться и даже думать, что мы умеем острить.

– Не знал.— Живые карие глаза Павла ирониче­ски блеснули.

— А о том, что тебя уже сегодня не должно было быть, ты знал?

— Убить человека — не признак силы. Никаким за­коном нельзя оправдать убийства. Тот, кто убивает, облеченный правами власти, тот слаб или в лучшем случае просто болен.

Войническу взял со стола и согнул в руках хлыст. В разговор вмешался Богосу. У Павла ныло правое пле­чо. На том месте, где вчера прижгли раскаленным до­красна железом, присохла залубеневшая от крови ру­башка, и жгло, страшно жгло. Огонь, казалось, прони­кал в самое сердце. Богосу мягко говорил что-то о дол­ге, о сыновнем чувстве к родине, о высокой мечте человека. Павел мгновение ничего не понимал, стараясь преодолеть острую боль. Наконец ему удалось справить­ся с собой.

— Что вы хотите от меня, господа? — прервал Павел Богосу.

— Только благоразумия.

Павел усмехнулся, он начал понимать, чего от него хотят. Вкрадчивый, убаюкивающий голос Богосу, его аристократическая респектабельность, словом, весь он с ног до головы — это последняя ставка Войническу. Ведь Богосу — богатей-помещик — в сущности, просто холуй. Павел знал, чего стоил Бессарабии этот румын­ский угодник.

— Если бы речь шла только об одном Павле Тка­ченко, — глядя в глаза Павлу, сказал Богосу, — разу­меется, можно было бы не обращать внимания на его заблуждения. Мало ли заблудших талантов гибнет под забором. Если они гибнут в одиночестве — это одно. Но когда они, обладая даром и силой воздействия на дру­гих, ведут этих других во тьму, в неизвестность, к бес­порядкам и анархии, к нарушению общественных норм и устоев, — это совершенно другое. Ваши заблуждения, господин Ткаченко, не принадлежат сегодня уже вам одному. Они, эти заблуждения, вошли в мой народ. Подумайте о народе, Ткаченко. Ваши и мои сограждане, из-за вас в первую голову, бунтуют, мрут, гибнут. Вы играете, как погремушкой, словом «свобода», бередите им души, в то время как в самой свободе сокрыто зака­баление... но это уже из области философии. Не благо­разумнее ли нам с вами подумать о своем сильном са­мобытном государстве?

— Значит, мои сограждане, — спросил Павел, — должны, если хотят иметь свое самобытное государство, также продать румынскому королю честь и совесть, как это сделал их согражданин господин Богосу?

Войническу вначале хладнокровно посоветовал Тка­ченко:

— Не валяйте, молодой человек, дурака.

— Не понимаю, — сказал Павел.

— Ты — смертник. Есть возможность жить, — Вой­ническу согнул и расправил в руках хлыст. — Надо, ви­димо, сделать выбор — жить или умереть. Если ты окон­чательный фанатик и болван, то можешь предпочесть последнее.

— Я всегда предпочитал и предпочитаю — жить!

Богосу оживился:

— В таком случае не все мосты для отступления у вас сожжены. В человеке все зависит от его убеждений. Убеждения же — флюгер. Нынче другие дуют ветры, Ткаченко. Надо, наконец, понять, что вы несли в себе тяжелую ношу заблуждений, что вы просто были слепы, и об этом прямо и честно сказать во всеуслышание. Мы вам предоставим для этого любую трибуну и ауди­торию, страницы газет. Умиротворение вместо бунта, покой среди наших с вами, господин Ткаченко, сограж­дан — превыше всего для нас с вами.

Павел молчал. За эти часы в преддверии смерти он много передумал, он чувствовал, что ему хочется жить, жить для самого себя, просто с радостью знать, что он юн. Перед глазами было лицо Богосу, красивое, сытое; глаза этого человека кажутся умными. «Убеждения — флюгер...» Павел перевел взгляд на Войническу, и его хищное, птичье лицо Павлу вдруг понравилось, показа­лось более человечным, чем у Богосу, на нем написано было больше прямоты: Войническу откровенно ненави­дел его. И, точно угадывая мысли Павла, перехватив его взгляд, Войническу сказал: